— Только днем. Вечером вы не узнаете эту площадь, там все будет чистым и гладким, смыт будет рынок водяными струями. У вас так еще не умеют. Это культура, а культуру нельзя купить, ее надо выстрадать. — Крестина, произнося эти слова, вскинула проповеднически руку. Так и удалилась со вскинутой рукой.
— Времена новые, а все как-то по-старому, — опечалился Юрий. — Вот меня уже повел этот Сергей Сергеевич. А я, собственно, инкогнито сюда. Кстати, я так и не понял, что станем делать?
— Предстоит встретиться с одним человеком, — сказала Нинон. — Гадкий тип. — Она мерзко поежилась. — Иван велел. А в нашем деле почти все, кто перепродают полотна, какие-то гадкие, скользкие. На аукционах все блестит, а за аукционами все смердит. Тебе, Юрий Николаевич, надлежит всего лишь появиться разок ему на глаза. Чтобы понял, что за мной стоят авторитетные люди. Будет даже не торг, будет всего лишь пригляд. Торгуют мелочевкой, а тут… Еще повозимся, еще потайничаем. Можно, я душ у тебя приму? А — ты?.. — Нинон, подхватив сумку, вскользнула в двери ванной, сразу же пустив шибкую струю воды. И стала раздеваться, не заботясь, что дверь в ванную приоткрыта. Так раздевалась, принимая тут душ, Ольга.
Он и пошел к ней, к Нинон, как тогда, очутившись в этом номере, пошел к Ольге. В ванной две стены под углом были в зеркалах. Там, в этих зеркалах, столько было Ольг, так сразу взбрыкнуло сердце, что почти не мог хоть как-то разглядеть эту женщину прекраснотелую. Кинулся к ней. Она уступчиво позволила ему все. И сейчас так произошло, и сейчас женщина уступчиво позволяла ему все. Но это была не Ольга, это была Нинон. Зеркала ворожили и с ее телом.
Они решили не задерживаться в гостинице. Да, забылись, да все так, все так. Но еще день был и это чужестранное, не очень яркое солнце за окнами трезвило, подталкивая к обычности забот.
— Крестина, наверное, все поняла, — сказала Нинон. Она торопливо стала одеваться, прикидывая на себя в зеркале, что ей следует надеть, чтобы выйти в город. Прихватила много чего. И все это были какие-то крошечные вещицы. У Ольги вещи были в ее крупный размер. Но духи были все те же, все те же.
16
Куда сперва? Конечно же, в супермаркет «Сокос», дверь в дверь соседствующий с гостиницей «Ваакуна».
Пока шли через хмуроватый холл, где толпились туристы, группками, — сейчас тут были старики и старухи из Японии, пока сдавал Юрий ключ и был обласкан улыбкой конторщика, Нинон все приглядывалась к нему, что-то умозаключая. Наконец, огласила свой вывод:
— Ты совершенно не похож на русского, Юрий. Какой-то, может, англичанин, нет, швед.
— Я совершенно похож на русского, — сказал Юрий. — Эпохи замешательства, униженности и оскорбленности.
— Не болтай! Ты отлично одет, ты явно с большой пачкой долларов в бумажнике и вообще весьма даже богатый господин. И еще молодой, и еще с тобой дама вполне ничего себе. Скажи, а я похожа на русскую.
— Совершенно. Один к одному.
— Но на мне все из Парижа. Не вру, все-все и из самых дорогих магазинов.
— Русская, русская красавица. И даже ни малейшего сомнения.
— И тоже эпохи замешательства, униженности и оскорбленности?
— Для женщин это не обязательно. Женщины наши поспокойней все же живут. Им и надо. Детей вам надо поднимать для будущего нашего реванша. Нас слизнет волна. Наши дети еще себя окажут.
— Я люблю тебя, Юра. — Она приникла к нему в турникете, сблизившем их. — Сделаем ребеночка, а?
— А что скажет Ольга?
— Ольга тебя намахает, Юра, как думаю. Станет миллионершей и…
Турникет их выпустил, подтолкнул. Юрий не стал отвечать Нинон, ветер с площади сразу забил рот. Тут уже были осенние ветры, с Балтики ветры. И дождь над площадью моросил. Серое и низкое небо провисло.
А вход в «Сокос» подманивал блескучими непонятностями, разлегшимися за обширными витринами. Он смолчал, наглотавшись ветра. А что можно было сказать? Такая, как Ольга, могла и уйти от него. Вдруг скажет, что разлюбила, и — все. А любила ли? Он не разобрался до сих пор, любила ли, любила ли. Но пошла за него, но выбрала его.
Блескучие непонятности за стеклами оказались школьными принадлежностями. Первый зал, сразу со ступеней входа был отдан детям, школьникам, которые уже начали учиться, тянуть лямку. Но как было хорошо и весело им учиться, когда столько всяких цветных игрушек, нет, нужных нужностей, было придумано для их обучения. Ряды всяких разных шариковых ручек, ряды всяких разных ранцев, сумок, книжек с картинками, книжек с картами мира, книжек с веселыми гномами, что-то считающих, что-то смекающих. Олени мчались на картинках, зима сверкала снегами. Было тепло тут и радостно, хотя за стеклами моросил серый дождь, окна были в мутной слезе. А в магазине жил праздник.
— Мы так не умеем, — сказал Юрий. — Все нынче у нас есть, но мы не умеем еще, не научились быть заграницей.
— А как же у себя быть заграницей? — не поняла Нинон.
— Я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что сейчас мы очутились и не в России, и не в загранице. Подделываемся все к кому-то.
— Да, ты русский, совершенно похож на русского, как бы тебя не разодеть, — сказала Нинон и опять приникла к нему. — За это ты и люб мне, парень. Но не пугайся, Ольга не намахает тебя. Зачем?..
Узкая лента эскалатора подняла их на второй этаж. Здесь рядами тянулись мужские пиджаки, куртки, пальто. К зиме приготовились полностью. Все вещи были для того, чтобы прожить в тепле зиму.
— Они торгуют всегда по сезону, — сказала Нинон. — А у нас, как натолкают на полки и вешалки ворох вещей, так и торгуют, хоть лето, хоть осень. Ну и что? — Собралась осудить, но раздумала, начала хвалиться: — Да, мы такие. Мы не расчетливые, не кусошники. Да мы и богаты, как говорит Иван, из дома богаты. Это его присказка, когда у него дела идут быстро-ладно.
— Ты давно знаешь Ивана? Он что-то мне не рассказывал, когда познакомился с Ольгой и с тобой. Выходит, вы были давно друзьями.
— Это так, давно в друзьях. А про Ольгу он тебе рассказывал хоть что-то? — Спросила, глянув снизу, мимолетно и зорко, сразу и отведя глаза.
— Не помню. Упоминал лишь.
— Она сперва собиралась за него замуж. Не ревнуй, дело прошлое. Он ее, так думаю, в жены брать не рискнул. А тут ты подоспел со своей любовью с первого взгляда. Вот все и само собой распределилось по своим местам.
— У них