Нинон не ответила, кинулась к ковру во всю стену, на котором сказка была изображена, ехал на санях, запряженных оленями Дед Мороз. Откуда-то из здешних мест, со здешнего Севера поспешал. И был старик совсем финн лицом, — скуластый, курносый, свой, словом, старик.
Здесь зима себя выдвигала, о себе напоминала, здесь был отдел про то, что людям следует помнить о скором снеге.
— Лучше любой дорогой картины такой ковер, — сказала Нинон. — Он в доме душу бы радовал. А мы все вывешиваем какие-то страшности. Да еще платим за эти страшности сумасшедшие деньги. Скажи, зачем?
Они миновали отдел, где были ковры, узкие санки, где были и снегоходы, новика эта с моторчиком, где были меховые одежды до пят, свисали к полу. И где было тепло, уютно, не страшила зима, хотя и сулилась снегами и вьюгами.
— Люди не очень умный народ, — сказал Юрий. — Жили бы себе да жили. Нет, все придумывают беды на свои головы. Ты умчалась, смотрю, от Москвы. А все там, все там. А что, если операция…
— Перестань, Юра. Ты не про операцию думаешь Ельцина. Ты про Ольгу свою думаешь. Про то, что заночевала там на даче вместе с Иваном. Я права? И зря. Что тут особенного? Все ясно-понятно. Сторожат картину. И я вот все про картину думаю. Про нас с тобой и про картину. Когда про нас с тобой думаю, угревается душа, когда про картину, — она холодеет. А у тебя как?
Перейдя с эскалатора на следующий, вознесший их еще на один этаж, они очутились в зале, вернее, в рядах, проложенных вдоль стен обширного пространства, где все было отдано спорту, охоте, туризму, где красовалось самое разное оружие, чтобы можно было подстрелить хоть куропатку, а хоть и медведя. Или там тигра, или даже крокодила. Тут были и стужная Арктика на цветных панно, и знойная Африка. Падали со стен водопады, мчались в потоках плоты, взлетая на порогах. Тут тоже было тепло, и было завлекательно.
Юрий застрял у прилавка, за стеклами которого сгрудились великолепные ошейники всех размеров, самые большие и самые маленькие. Нарядные, дорогой кожи, с дорогими поводками. Один ошейник, размером своим был как раз такой, какой нужен был его Тимофею. Угадывалась шея Тимофея в этом дорогом, коричневой кожи, ошейнике, подбитом зеленым мягким суконцем. И поводок был уже прицеплен. Тот самый, который надобен фоксам, не мирящимся с несвободой. Поводок был в катушке, мог разматываться и разматываться. Или вдруг пристопорить. Фоксячий поводок, длинный.
Забыв о Нинон, Юрий кинулся к кассе платить за ошейник и поводок, обласканный улыбками сперва продавщицы, потом кассирши, потом снова продавщицы. Это снаряжение для собачки было дорогим, было для собачки из богатой семьи. А он и был не из бедных, этот явно русский, нынешний русский, который, расплачиваясь, толстенный добыл из кармана бумажник.
— Он у меня фокс, — сказал Юрий сияющей продавщице. Милая девушка, она только ему сияла, только ему. И радовалась вместе с ним, только с ним.
— О фокс! — промолвила-помолилась продавщица. И мягко, на русском, добавила, замечательно длиння слова: — Оочен хороошо.
Ему и вправду стало хорошо на душе. Он стал оглядываться, чтобы поделиться с Нинон своей удачей, вот такой вот великолепной покупкой. Но он потерял Нинон, увлекшись ошейником для Тимофея, не сразу нашел.
Но вот нашел.
Она стояла у стены из сплошного стекла, за которым близко открывалась привокзальная площадь, где вперемешку с дождевой моросью мелькали в воздухе снежинки. Скверно было на площади. Пасмурно.
С Нинон рядом стоял не шибко рослый мужчина, но и издали броско нарядный, какой-то голливудский. Круглое лицо, усики рыжей полоской. Мужчина что-то втолковывал Нинон, о чем-то шел у них разговор.
Подойти? Утаить себя? Пока Юрий раздумывал, мужчина сам к нему подошел, увлекая за собой Нинон. Представился:
— Всего лишь деловой партнер вашей спутницы. Всего лишь. Мое имя вам ничего не скажет, ваше имя мне ведомо. Проездом? Мимолетно? Скверная погодка наползла сегодня на Хельсинки. Это город у сурового моря, это не очень приветливый городок, если честно. Но тут есть порт, но тут есть громадные корабли-паромы, на которых можно с комфортом проследовать в Стокгольм. А там — Швеция, Норвегия, Дания и прочие всякие страны-государства. Лондон. Париж. Нью-Йорк. Мир, как на ладони. — Этот мужчина при рыжеватых узких усиках, был с лицом в крапинку, изношенным, но веселым. Курносо заносчивый, он казался таким, будто аккуратный палач когда-то аккуратно вырвал ему ноздри. Не красив был, но весел лицом, но ноздрями послепалаческими жадно принюхивался, жадный до жизни. Одет был дорого, но с той небрежностью, которая укоренилась от студенческой еще поры. Пальто почти до пят, хотя был невысок, башмаки какие-то марсианские, и шляпа, замятая с лихостью и умелостью бесшабашного малого, пусть ему уже за сорок или даже за пятьдесят.
— Напрасно вы так внимательно разглядываете меня, Юрий Забелин, — сказал мужчина, веселясь, улыбаясь. — Вы про меня мало что поймете. Внешность обманчива. Надо знать о человеке, его досье почитать, кое-что и из слухов подсобрать. Вот тогда. Вот, а я вас знаю. Вы крупный российский чиновник. Так? Очень влиятельный по роду своей деятельности, если кому надо что-то переправить через границу. Туда — и обратно, но, главное, — сюда, к нам, где швартуются корабли-паромы, открываются пути-дороги. Я верно излагаю?
— Это твой знакомый? — спросил у Нинон Юрий, глядя на площадь, где снег стал отчетлив, мело снегом. Сиро было на площади.
— Мы деловые знакомцы, — сказал мужчина с лицом в крапинку, но веселым. — Нина Сергеевна, не так ли?
— Так ли, так ли. — Нинон была явно растеряна. — Откуда вы вдруг взялись, Роберт?
— Я знал, что вы станете меня искать. Согласен, Хельсинки небольшой город, но все же по нему надо ходить, зная куда и когда. Я решил пособить вам, Нина Сергеевна, просчитал ваш маршрут и вот мы свиделись. Итак?.. — Он умолк, ужал губы, стал сразу иным, ужатым стал.
— Юрий Николаевич никакого отношения не имеет к нашим делам, — поспешно сказала Нинон. — Ни малейшего! Случайно с ним встретились. Так что, если о наших делах собрались поговорить, то не здесь, не сейчас. Уговоримся, ко мне приезжайте. Завтра. К двенадцати. Сможете?
— Разумеется. Для этого и в Хельсинки примчался. Вы прихватили фотографии картины? Они при вас, в этой сумочке? — Роберт впился глазами в большую из кожи сумку, с которой Нинон не расставалась. Сумка была великовата для нее, повисла на плече, мешала ей.
— Не здесь,