Он там, в пансионате опреснительного комбината, по сути из милости красноводского начальства проходил реабилитацию после ранения, после госпиталя, где ему, что ни говори, спасли ногу. Почти без наркоза кромсали ногу, но все же сохранили. Боль та вдруг ударила по глазам, нет, где-то в сердце резанула. Три месяца в той боли жил. И вот выписали, отвезли к краюшку моря, к синеве изумившей. Вокруг деревья, не простые, а фруктовые, с шарами гранат в листве. И — море. Даже не поблизости, а у ног самых шумит, душу выглаживает. И запах морской гонит из ноздрей госпиталь, меняет юдо на чудо. Этот пансионат был частным владением громадного седовласого армянина. Конечно, само строение как-то все же числилось за комбинатом, но его построил и обиходил этот армянин-великан. И все тут посадил, выходил в песке прибрежном. А главное, исхитрился воду провести от Красноводска до этих мест, обсадные бросовые трубы скупил у буровиков, соединил в нитку. Километров до двадцати была нитка, и пошла, потекла в пустыню прибрежную вода. И все тут райским стало. Такой вот кудесник отыскался в Красноводске. Пансионат был с виду просто бараком чистеньким, но был он у самого моря, даже забрызгивало его море. А еще эти вот гранатовые деревья, этот цветник везде из роз, этот пляж, который и вообще жил под навесом волн, и вот беседка, где они в ту ночь слились под звездным небом. Он тогда насмешил ее. Он попросил ее:
— Ангелина, становись моей женой.
А уже тела их сплелись, уже постанывала она под ним забывчиво.
— Так стала же, — стоном в смех ответила она. — Стала же, стала же…
И стала. Наутро объявили хозяину-армянину, что вот, мол, решили пожениться. Она у этого армянина работала поварихой, официанткой и уборщицей. У него на весь пансионат в рабочих было две женщины да двое мужчин. Вторая женщина была стара, была армянкой, женой, вроде бы, была этого седовласого великана. Но, конечно, стара уже была для него. Так кто был ему по-настоящему женой? Кто же тогда? Ангелина, что ли? Если бы что-то между ними было, армянин старый ее бы так просто какому-то солдату не отдал. Да и она бы так просто не сказала бы, что собралась замуж. А она сказала, а он не возразил. Между делом сказала, походя, когда утром их на пляже вдвоем приметил седой хозяин.
— Как ночку провели? — спросил негромко, песок на пляже после ночных волн выравнивая лопатой.
— Да вот, замуж вышла, — сказала она, руками приподняв над головой свои густые волосы. Приподнялась и замятая прозрачная рубашка. Так и пошла к воде. Волна, — он помнил это мгновение, вспомнил сейчас! — подкинула ее рубашку, оголила.
— Вот какая тебе досталась, — сказал седой великан. — Смотри, солдат, не вырвалась бы из рук. — И пошел по пляжу, выравнивая песок, спиной повернувшись к морю.
А солдат кинулся за своей Ангелиной, поплыл, настигая мерцающую в воде женщину. Нагую, им познанную, ему неведомую. Да он тогда ни о чем и не задумывался. Он был счастлив тогда, а в счастье нет места мыслям, расчетам, прикидкам. Кто?… Почему?… Зачем?… Это все вопросы не для счастливой поры. А он тогда в счастливой поре и обретался.
Годы с той поры минули. Где этот пляж и море? Беседку эту наверняка давно уже стопили, разобрав на костерки. Истаила дымом та лежанка. И нет и Красноводска, нет и вообще той жизни, когда вся эта жизнь была каким-то одним порывом, одной увязкой тел, одним сплетенным дыханием. Как жили, что ели — про это не мог бы вспомнить, хоть упрись мыслями. Да и вообще почти ничего не припоминалось в деталях. Ну, укатили вскоре к нему в Москву, там уж и расписались. Еще жива была мама его, жили сперва стесненно, в одной комнате-квартире. И это, что жили тесно, не вспоминалось. Годы промельком сперва шли. Теперь, а вот теперь, как бы приостановились, стали память полнить. Мать померла, но у них сын родился. Зажили побогаче, она выучилась на бухгалтера, ее работа хорошо оплачивалась, он был при деле не без достатка в деньгах, повышался в званиях. Квартиру получили из трех комнат. Машину он купил. Сперва была наша, «Москвич» был, потом купил «Вольво». Жена деньгами помогла. Откуда у нее такие деньги нашлись? А так, как у всех теперь, кто умеет жить. Нет, она взятки не брала, он бы догадался, хотя и далек был от нынешних крутежных дел. Нет не взятками тут пахло, а самой приденежной работой, нефтью тут попахивало. Контора ее на нефтяном, на газовом бизнесе стояла. Что делали? Кто поймет, но и вообще, кто нынче что поймет? Крутились люди.
И вот эта погрузневшая женщина в туркменском мужском халате, ухватисто поглощавшая салат, — удался, стало быть! — красивая лицом женщина, жена его любимая, вот она собралась вдруг по делам службы в свой пеклый, но родной ей Красноводск.
— Как он теперь называется Красноводск этот? — спросил Степан. — Вроде, Туркменбаши?
— А что, пускай. Я, между прочим, этого Ниязова совсем молодым помню. Приезжал к нам, когда был первым секретарем компартии. Глазастый. Улыбчивый. К нам в пансионат заглянул. Но не пил, помню, строго себя вел. Иные из тех, кто тогда правил, многое себе позволяли. За Ниязовым не слышно было.
— Так может и мне с тобой слетать, как предложила?
— Предложила-то предложила, а Колю на кого оставить?
— Подругу какую-нибудь твою поселим у нас, ну из одиноких. Мало ли у тебя сотрудниц — подруг?
— Нынче никому доверять нельзя, Степан. — Ангелина отвлеклась от еды, распрямилась, серьезной стала. — Тебе только одному и верю, Степа. Повезло мне с тобой.
— А мне с тобой.
— Пусть так. — Она все больше в мысли свои вглублялась, в хмурые какие-то, пристарившее ее молодое, не уступающее годам лицо.
— Улыбнись, а, — попросил Степан. — Салат-то понравился?
— Удался, молодец! — Она улыбнулась, похорошела. — Ты у меня и вообще молодец. Надежный ты у меня. Слушай, а помнишь тот шалаш у моря?..
— Я никогда не забуду.
— Правда, правда? — Она привстала, вскинула руки, — как тогда, как тогда. Полы халата у нее разошлись. Она была в прозрачной от частых стирок и короткой рубашке выше круглых, сильных колен. Он потянулся к ней. Она потянулась к нему. Прямо тут, на кухне, на линолеуме, на этом халате красном, который подлег под них, они и слились.
— Морем