— Есть, разумеется, и у меня проблемы, — сказал Багин, приспосабливаясь к своим застольникам. — Мне не легко, парни, ох, не легко.
— Понимаем, — сказал Георгий. — Это мы сразу поняли.
А вот и не поняли ни черта! Он их пожалеть собрался, себя к ним придвинуть, а они уже и возгордились, уже, вроде бы, и его самого жалеют.
— Буду с вами откровенен, — сказал Багин, решив замкнуться, не пускать в душу. Он сел, налил всем, снова поднял руку с фужером для нового провозглашения, отвердевшим голосом заговорил: — А если не врать, не темнить, так свобода, — она в деньгах только. В них, в них только. Много денег — много свободы. Идеи? Да пошли вы с вашими идеями! Вот я, к примеру, могу легко и просто закатиться куда-нибудь на недельку, на две. Хотя бы в разлюбезную мне Финляндию. Международный вагон, номер-люкс в престижнейшем отеле Хельсинки, хотя бы в том же «Президенте», двухкомнатный, пятиоконный, с морским простором за стеклами, с парусниками там, как на картине мариниста. А потом, созвав приятелей из посольства и торгпредства, совершить обход с ними лучших ресторанов города. В одном раки замечательные. В другом изумительная форель, угорь копченый, седло барашка. Но это все мелочь. Надумал я, ребятки, купить домик в озерном краю, в финском городке Куопио. Домик в пяти шагах от озера, — там этих озер навалом, — лодочка с мотором у самого дома, не просто лодочка, а катерок с каютой на четыре человека, с холодильником, с телевизором. Вот так… утром встал, пробежался, и в путь. К островку заветному поблизости, где у меня будет весельная лодочка на берегу. Кстати, никто ее не уведет, лежит, ждет хозяина. Спущу лодочку на воду, — с катера сеть не забросить. Поставлю сеть не хитрую, но умную, вернусь на остров. Можно будет и виски пососать, а прежде всего тишину попить. — Багин отмахнулся от притворства, глаза у него победно блестели. — Что, парни, потянуло и вас на тот островок? Но вам туда путь заказан, у вас таких денег нет и не будет. Если конечно…
— Устали, полковник? — спросил Георгий, зорко и сочувственно поглядев на Багина. Через стол перегнулся, чтобы в упор глянуть в глаза. Багин быстро отвел глаза, признался:
— Есть немножко. — Но сразу и одернул себя, осудив за слабость вдруг. — Или могу любую женщину осчастливить! — похвастал. — Даже ничего не требуя в оплату. Могу вот купить любой шубу или цепочку золотую. Могу, словом, могу!
— И что дальше, полковник? — спросил Георгий.
— Глядишь, вдруг полюбит, — усмехнулся Багин и отпил из фужера. — В знак благодарности.
— В знак? — Георгий повторил это слово, пожевал будто. — А вам не одиноко, полковник, среди тех, кто по ценнику живет?
Багин вздернулся, хотел было резко ответить этому полуоборванцу, но сдержался, все еще пытаясь сохранить застольное миролюбие. И даже признался уступчиво:
— Есть немножко.
— Отстань ты, Георгий, от человека, — сказал Дмитрий. — Каждому свое.
— Именно! — подхватил Багин. — Основополагающая мысль. И нечего нам спор затевать. Именно так — каждому свое. Исхитрился — и успех. И при деньгах. А все прочее, — оно от невезухи, друзья. Как в бою, когда один уцелел, а другому — пуля. Припоминаете? Вместе ведь напереживались. Один Кандагар чего стоит.
— Помним, — сказал Степан. — Было дело.
— Отвоевались, отмучились, надо все же и кусочек уютной жизни отхватить, — сказал Багин, добрея, разжимаясь. — Пусть политики разбираются, что к чему. Политика — это фарт. И еще какой! Но не без риска, не без риска. А мы… Нужно суметь, конечно, дерзнуть. А мы…
Тут с грохотом распахнулась входная дверь и на пороге — кино какое-то, нелепость, неправда! — возникли два рослых парня в мешках с прорезями на лицах, с черными, хищными стволами автоматов в руках. Зачем?! Почему?! Не людское же дело!
Миг еще и началась пальба. В них, в них пальба, по их столику!
Но миг промедления все же был, покуда ворвавшиеся нацеливали цель. Всего на миг задержались. Но его, этого мига, хватило для тех, кого обучила война, и еще не отпустила война.
И они, эти три солдата, пусть ныне и «три костыля», сумели уйти из-под огня, рванувшись, упав, отшвырнув свои тела. Сумели и ответный огонь открыть из оказавшихся у них в руках, вскользнувших в их ладони, пистолетов.
Нападавшие не могли знать, с кем им пришлось дело иметь. Они дали купить себя для простой задачи: выследить, ворваться, открыть огонь на поражение, имея целью двоих, не боевых лет, мужчин. И — все! И — в машину, что ждала их у ресторана. И — с ревом мотора исчезнуть на яростной скорости. Как в боевике каком-то там, но вот и как в жизни. Уже приходилось им, этим в мешках с прорезями, и убивать, и исчезать. А потом, отсиживаясь в потайных квартирах, попивая, станут они читать газеты, где будут расписывать их подвиги, где следователи станут сулить, что их поймают. Как бы не так! И не поймают! Не было еще случая!
Но вот случился случай. Не на тех напоролись. Да, главная мишень мешком свалилась на пол, но вторая мишень ускользнула, хотя был этот человек, которого тоже велено было убрать, с палочкой, был хром, должен был быть неловок в движениях. Нет, метнулся, откатился, выхватил пистолет, ответил. И еще двое открыли стрельбу. И один из нападавших упал. Достала его пуля. Другой кинулся убегать. Сумел. Вскочил в машину, заревел мотор, исчезла машина.
Тишина воцарилась. Ненадолго. Звук невероятный прорезал себя. Это был стон умирающего, хрип умирающего. Умирал Багин. Вот так, вот такая ныне у нас Москва. Такая демократия по части беспредела и страха.
16
Закрутилась следственная карусель. Прокуратура — тут. Комитетчики тут. Следователи министерства внутренних дел — тут. Всем есть дело, у всех нашлись вопросы, зоркий и суровый у всех мигом объявился догляд.
Слетелись, сомчались мгновенно. Есть он, этот нюх на громкое дело у расследователей. Сразу секут, азартно берутся, но потом как-то так получается, что все уходит в песок. И кому тут верить?