Багин лежал, подтянув колени к животу. Его не трогали, он лишь оглядываем был пристально. Еще тронут, еще растормошат, извлекая пули, дабы понять, из каких стволов убили. Но, пули мало что скажут. Будут опросы, станут искать что-то в документах на службе. Что-то да прознают. Для того, чтобы найти истину, или для того, чтобы ее скрыть? Темно, темно. Уж очень властные силы вступают в игру, когда начинает пахнуть нефтью и газом, когда открываются новые месторождения, эти самые шельфы. Тут начинают возникать могущественные компании. «Тенгиз-шеврон», к примеру, или «Бритиш петролеум», или «Лукойл», «Газпром». Миллиардовладельцы! Можно ли их в чем-то заподозрить? Неловко как-то. Страшновато как-то. Да и бессмысленно. Отобьются, если что.
Багин лежал, подтянув колени к животу. Был большим, рослым, становился ужатым, становился маленьким. Нестерпимо было жаль его Степану Седых. Но жалость к этому человеку, еще недавно такому живо-оживленному, схваченному ветром удачи, эта жалость потеснена была у Степана иным и почти в звон обращенным чувством. Звенела в нем опасность, звенел в нем страх за сына и жену, звенела в нем ясность, что теперь стрельба вот-вот перекинется туда, к дому братьев Ангелины. Не уймутся, начавшие стрелять. Ставка уж очень велика, клондайковцы принялись за дело. Туда, к своим, надо было кидаться, спасать их, себя подставляя. Не медля ни минуты. Какие еще допросы, вопросы, которые все едино уйдут в песок? Туда, к Каспию надо было лететь, там сейчас все себя определять начнет. Одни свои папки, один их комплект братья Ангелины послали в Москву, другой, наверняка был и другой, хранили при себе. Туда, к другому комплекту и кинулись сейчас те, кому для начала надо было ликвидировать в Москве конкурентов. Все ясно, все яростно ясно. И яростным было и сознание, что надо ему, Степану Седых, кидаться туда, — на помощь, на защиту. Двое друзей были рядом, они были с ним. Они мало что знали, лишь догадывались о чем-то, зато их друг знал. Им этого пока было достаточно. Они знали главное: другу надо помочь. Он шепнул им:
— Рву в Красноводск!
— И мы с тобой, — сказал Дмитрий Краснов.
— А как же! — улыбнулся своей хищной улыбкой Георгий Байда, и зачем-то вбил ладонь в ладонь, растер там кого-то в ладонях.
Отговорились, отбились на часок от следователей, мол, надо все же очухаться. Следователи не очень и удерживали. Они, следователи, почти уже владели ситуацией, почти уже все распоняли. Возгордились, давая туманные разъяснения налетающей стае корреспондентов.
— Отпускаю вас до завтра, — сказал важный чин в дореволюционной визитке с какими-то золотыми листиками на воротнике.
И отпустил. До завтра. Даже лучше, если их не будет первое время. Солдаты, пусть офицеры. Но уже в прошлом, из былого герои. Да, сумели, стрельнули в ответ удачно. Впрочем, могли бы и не так ловко попасть. А то теперь раненный едва жив, оклемается ли. И вообще, наступает миг иных истолкователей, не солдатское это дело. Легко отпустили троих этих костылей до завтра, чтобы отдышались за пивком.
Умчались на «вольве» три костыля, вмиг след простыл.
Перед вылетом, заскочив в свой офис, шепнув Татьяне, чтобы берегла папки, и чтобы молчала, молчала, молчала, Степан Седых позвонил в Красноводск. Из кабинета генерала позвонил. Телефон в доме братьев Ангелины не отвечал. Тупо обрывался набираемый номер, как если бы был обрублен кабель.
Татьяна с порога кабинета наблюдала, как Степан терзал телефон. В коридоре, когда Степан вышел, она шепнула ему:
— Ангелине звонишь? Дура она у тебя, вот что я скажу. Впутала тебя по жадности.
— Как зеницу ока! — шепнул ей Степан. — Верю тебе.
— Мне-то верь, мне можно. Береги себя, Степа. Прошу…
Убийство полковника Багина мигом всколыхнуло Москву. Почти так же, как некая театральная премьера в недавние еще, застойные эти времена. Вот на «Таганке» поставлен «Гамлет». Сам Высоцкий играет Гамлета, начав с выхода на сцену с гитарой в руках. Какая находка! Какое приближение ко времени! Вся Москва повалила на «Гамлета» с гитарой. Или вдруг прознавалось, что в доме кино будет показ фильма, который наперед запрещен. Только разок всего и покажут. Для избранных. И избранные кидались к дому кино, прорывались через двери, пугая дежурных своими громкими именами. Как упустить такой фильм, который уже и запрещен! Где запрещен? А на дачах, у самых верхних, где и снимают первую пробу, смотря фильмы в узком кругу. И тогда, если чья-то жена или дочка молвит что-то против фильма, то глава семьи, в миру секретарь ЦК, этот фильм, сняв трубку «вертушки», и похоронит. Мол, не то, братцы, сняли, не так. Не умеете вы, киношники, разглядеть нашу жизнь, ее величие. Очернительством занялись. И фильма как не было. Но все же кто-то успевал его посмотреть, мог похвастаться, что ему-то такая возможность по силам, по росту. Ах, какое это было невинное время, — все эти запреты фильмов и спектаклей! Главным-то было, что после просмотра, пусть даже и ночь, можно было спокойно идти через Москву к себе домой, отпустив машину. Можно было спокойно, не страшась ничуть, входить в свой подъезд, вступать в раздвинувший двери лифт. Ах, какое это было великолепное мирное время! Да, застой, да, загнило все, но…
А вот ныне, когда былое посрамлено, что же в итоге мы имеем? А вот сотрясающие Москву и всю страну убийства. Они, эти убийства, — Меня, Листьева и т. д. и т. д. — это они нынче стали в стране премьерами, которые будоражат общество. Тут не до спектаклей и фильмов. Тут, того гляди, жизни можешь лишиться, хоть бы и были у тебя охранники. У одного авторитетного грузина была целая толпа охранников, он шел из сауны