Икар пошел, ориентируясь на проблески вдали моря. По правую руку громоздился опреснительный гигант, трубы загадочные вознес в небо. Не тянуло попить водички, глядя на эти трубы. Еще дальше начинался и совсем загадочный клубок труб, вышек, переходов ажурных. Там, в каком-то пугающем нагромождении, делался из нефти бензин. На километры протянулся бензиноделательный комбинат. Трудно было понять, как там работают люди. Страшноватый то был мир из хитросплетенных труб. Бывал Икар на том комбинате. Запомнилось, что всюду висели предупреждения: «Не курить!» Верно, запали там хоть одну всего спичечку, и мог взлететь на воздух весь комбинат, прихватив в свое пламя весь Красноводск.
Но левее если путь держать, если к бухте засиневшей вдали спускаться, то там для глаз наступала услада. Там море было, прилегшее синевой к берегу. Там сейчас штиль навевал покой. Говорят, лучше гор — только горы. Пусть так. Но вообще-то, лучше моря — ничего на свете и нет. Ему ли, моряку, десантнику, знавшему и море и землю, не уметь разобраться, что лучше. Море — лучше. Море — честней. И вообще… Вот сейчас вернется в дом братьев Ангелины, попросит ключ от ялика и выйдет в море. На веслах пойдет, поскольку ветра совсем нет. Прихватит Колю с собой. Вдруг да влюбится малец в море. Он, Икар, мальчишкой и влюбился.
Заспешил — туда, туда, к синеве.
Но — что это? В бухте, в бухточке, отчасти уже ставшей личным владением братьев, они ее и поширили возле дома, — не они, а те, кто когда-то этот дом — крепость возводил, — вот в этой при доме бухточке вдруг объявился военный катер. С пушкой на носу, с зенитным пулеметом на корме. На борту иностранное было имя. Впрочем, не в имени была суть. Не строили у нас так, не вооружали так, не тот силуэт был, чужой силуэт. Из тех самых, которые в мореходке демонстрировались в качестве возможных мишеней.
Но — что это!? Обдымился ствол пушечки, раздался хлопок выстрела. Что это!? Поднялся столб из камней у ворот дома братьев Ангелины. По дому ударила пушечка. Раз, и еще раз.
Икар кинулся к дому, к морю, на огонь с катера.
18
В том же громадном самолете-грузовике, который успел вернуться, принять груз, и снова с Быковского аэродрома собирался взлететь рейсом на Красноводск, собрались лететь Степан, Георгий и Дмитрий.
Взяли их, пристроили на мешках с мукой. Свои люди.
Пусть делят страну, пусть устанавливают таможни и шлепают визы в паспорта, — пускай забавляются. Братство солдат, в бою себя осознавшее братство, оно уцелело все же, оно — уцелело.
Взлетел самолет, взревев по-братски дружно двигателями, взял курс на Красноводск, ныне нареченный городом Туркменбаши. Можно и так. Суть этого города была не в имени, а в том, что он был портовым, рисковым, азартные там жили люди. И неподалеку и рядом, в самих недрах города, в подземье его, в водах прибрежных жила, таилась нефть. А там, где нефть…
У Степана Седых в том городе были сейчас сын и жена. Он летел с друзьями спасать их. В серьезный город летел, в хмуро-морской и знойный город.
В самолете не стали разговаривать. К бою шли. Уж теперь-то наверняка к бою. Припомнили себя, когда летали на задание. Тут свои обычаи устанавливались. Вздремнуть было не худо. Выгнать из тела мир, вогнать в тело упругость преддраки. И три костыля, умяв мешки с мукой, попытались вздремнуть. Правда, сперва проверили оружие. Байда не зря слонялся по офису, покуда Степан звонил в Красноводск. Байда раздобыл, упрятав в парусину плаща, три «калашникова» с запасными рожками. Не зря побыл в офисе и Дмитрий Краснов. Он прихватил три камуфляжных комбинезона.
Подремывали, в запас — надо же! — силой наливаясь. Из былого, силой той поры, когда были много моложе.
Степан затих, но не спал, жгла тревога.
Рейс на Красноводск прихватывал ночь. Громадный грузовик пер по огонькам внизу. А там, внизу, проплыл Сталинград, ныне Волгоград. Да хоть как называйте. У Памяти свои права на названия. Там, внизу, море Каспийское чернеть начало, оставив далеко сбоку светящийся с не мусульманской привольностью Баку. Уж если ислам чтите, так спите ночью-то. Нет, им и ислам подавай и Лас-Вегас.
Но вот — Каспий. Его никто не светил. С берега лишь, коротко лишь помелькивали портовые прожекторы. И — тьма. Но различимая тьма. Светилось как-то вот море. Себя из-под себя подсвечивая. Тайный, тревожный то был подсвет.
Самолет, вдруг нырнув, пошел круто на посадку. Тут так был расположен аэродром, такие тесноты скальные были вокруг, что надо было вныривать на посадку, влетая сразу в риск приморского города.
Самолет замер вдали от тускло-светлого здания аэропорта. Когда спустились по трапу, сразу глотнули яростного ветра. Кажется, если судить по спокойным движением пилотов, этот ветер был тут обыкновенностью.
— С востока налетает, — сказал командир корабля, пожимая на прощание руки своим внезапным пассажирам. Но — своим. — Из пустыни прет. Местечко, я вам скажу! На задание, как понимаю? — Пилот оглядел уже переодевшихся в камуфляж пассажиров. Они и «калашниковы» повесили на плечи, не было смысла скрывать оружие. Здесь, чуть ли не сразу это оружие могло им пригодиться.
Они вступили на землю, лишь когда-то, хоть и недавно, бывшею их землей. Теперь это была чужая земля. Тут просто взорвались новые порядки.
Можно было не знать, что тут происходит, хотя и доходили слухи, бубнило телевидение, — но все же сразу с ветром яростным, что ли, прозналось для троих, ступивших на эту землю, что подкарауливает их враждебность. Русских тут ненавидели и любили. И армян, которые здесь обосновались со времени резни в Азербайджане, тоже ненавидели и любили. Но ненависть была свежим чувством, вспомнились разом все обиды, а любовь была чувством обыкновенным, человеческим, родственным, а потому и уступала свежей и даже яростной ненависти. Можно было не знать об этом, но что-то да прознавалось по всей стране, по всему вдруг порушенному великому государству. Умники говорили, что вражда и была, но только скрывалась. Люди попроще не умели понять, что же тогда за жизнь раньше была, когда были и дружба и товарищество? Неужели все притворялись, весь народ фальшивил? Умники кивали, что да, так оно и было, притворялся народ. Весь! И многие годы! Люди попроще горестно недоумевали. И опытом душ своих угадывали, что наваждение случилось, что оно минет, схлынет, как спадает вода после наводнения. Но пока это была земля, забитая недружелюбием, как водой