А тут еще вожделения, как змеи, плели клубки. Они ступили на землю, где нефть и газ добывали. Брали пока не очень много, не очень умело. Но эта была земля, где под песками, где в скальных породах, вот и в шельфах, в отмелях материковых таилось столько нефти и попутного газа, что и трем Кувейтам не угнаться. А когда такая земля, то ухватят момент и набегут на нее жадно-хваткие люди. Они набежали. Вот как раз и настали эти дни набегов, завоеваний, отниманий, откровенной пальбы. Столкнулись интересы. И силы какой! Столкнулась политика и корысть, сшиблись религии в своих крайностях, не угодных ни христианскому Богу, ни исламскому.
Они вступили на землю, где рвал их камуфляжные куртки яростный ветер, не догадываясь, что вступили в ярость планов, в драку, когда пытались тут создать «внутреннее исламское море». Это — одни. А другие просто захватить для себя новые нефтяные пространства. Для себя — это для «Шеврона», но и вообще для Турции, для Ирана, но и вообще для США и Британии. Тут объявились и могущественные немцы, шведы, японцы. Россия «Газпромом» тоже заявляла о своих правах. Спохватились, отброшенные на три века назад. Спохватились! И начались торги, аукционы. В Москве, и там вскинулись, уже и там открыв огонь на поражение. Кто?! А это сейчас и узнано будет Степаном Седых и его друзьями. Если поспеют, если не опоздали…
Они вступили на землю, где шла разборка, один к одному похожая на войну. Пусть хоть чеченскую.
— Удачи вам! — пожелал, перекрикивая ветер, командир корабля. — Завидки берут на вас глядя!
Да, нашел кому завидовать.
Трое в камуфляже, с автоматами, едва ступив на эту землю, сразу стали жить по законам, если честно, любезным их сердцам. Была остановлена властным движением руки, — Георгий руку вскинул! — аэродромная машина с открытым кузовом, и водитель не стал спорить, когда трое вскочили в кузов, когда велено ему было гнать в город. На скорости, на наглости проскочили аэродромные ворота. Может, постовой возле них и заподозрил что-то, но умным посчитал не заметить, пропустить. Трусость часто сродни уму. Остановил бы, мог напороться на пулю. А зачем? У него семья. Война тут была в обиходе. А эти трое были вполне ясно-понятные. Эти могли и прихлопнуть.
Ворвались в город. В темный. Безлюдный. Но иногда попадались парные патрули. И никто из патрульных не пытался остановить аэропортовскую машину, где в кузове сидели, скинув с плеч автоматы, три камуфляжника, даже в посадке своей сулящие пулю. Вот так, умнее так.
Степан знал название улицы, где был дом братьев Ангелины. Но не было смысла называть ее, она носила имя одного из двадцати шести бакинских комиссаров. Наверняка давно переназвали улицу. Какие еще там бакинские комиссары? Их тут где-то поблизости с городом расстреляли в Гражданку. И правильно сделали. Шваль! Коммунисты! Русские и армяне! Пришлый народ. Но их расстреляли-то англичане, тоже пришлый народ. Забылось, что да как, всколыхнулась вражда. Человек слепнет от вражды.
Ехали, стремительно спускаясь к морю. Степан так и велел:
— К морю! К морю!
И вдруг водитель догадался, выкрикнул сквозь ветер:
— К дому братьев — спасателей?!
В городе братья Ангелины служили на спасательной станции, за годы многих поспасали, кто нерасчетливо заплывал. Каспий не любил праздно купающихся, крутой волной топил.
— К ним! — крикнул в ветер Степан. — Скорей!
— Там вокруг дома стреляют! Наверное, из-за баб! Говорят, похитили братья двух девушек из Тебриза. Затащили на свой катер и все. Они — такие. А теперь из Ирана к нашему берегу военный катер приплыл. Отдавайте девушек, или мы вас разнесем из пушки. Я сам слышал пушечные выстрелы. Два раза хлопнуло на весь город.
— Скорей! Скорей! — Степан пересунул себя через борт, к водителю почти влез. Выкрикивал, наглатываясь ветром, лишь одно слово: — Скорей! Скорей!
Где-то вдали, за домами, светили прожектора, упираясь бестолково в черное небо и море лучами. Туда, на эти лучи, мчалась машина, петляя по узким, безоконным переулкам.
И вдруг — море. В проеме между стенами вдруг прорвалось. Обдало своим горьким и вольным дыханием. Не разглядеть было море, но оно угадывалось, из глубин себя подсвечивало. И дышало. И шум волн, набегавших на крутой берег, стал явственнен. Гортанный гул. Море — вот оно!
Свет прожекторов приблизился. Машина свернула раз, еще раз — и ворвалась на площадку, где было светло от прожекторов, от фар, направленно светивших на глухую стену дома-крепости. Это была стена и ворота дома братьев Ангелины. Площадка перед домом была высвечена, и тут, хоть и ночь еще длилась, толпился народ. Сбежались на событие. Что за событие? Стрельбы не слышно было. И тихо покачивался в близкой отступи от берега узкий катер с маленькой пушечкой на носу. Прожектора освещали катер, не по-русски выведенное его имя на борту. Катер пушечкой целился в стену дома братьев. Но стрельбы не было. Людей на палубе не было.
Спокойней, спокойней, тут всего лишь снималось кино!
И любопытные, глядя на ночь, сбежались сюда, как в любом бы городе сбежались. Вдруг да выйдет на камеру Валентин Гафт, такой тут к месту возле моря. Мужественный, смелый, с моряцким лицом. Или лучше даже, если выйдет в тельняшке Армен Джигарханян, которому где и сниматься, как не в Красноводске, отчасти армянском городе. Могла выбежать с тазом белья у сильной груди сама Федосеева-Шукшина. Ночь еще, а она вот побежала босиком по крутым ступеням в скале к морю, полоскать белье. Рыбацкая жена. Экранная жена. Но разве полощут белье в прибрежной морской воде? Нефтью замарать можно белье. Для кино — не важно.
Кино, кино тут снималось! Спокойней, спокойней!
Но где же тогда камера? Ее не было. Зато было тут много милиционеров, прикатили сюда и встали нос к носу милицейские машины. И какой-то очень нарядный офицер, в свете прожекторов почти из оперетты офицер, шел к комуфляжникам вялой походочкой большого начальника.
— Кто такие? Почему? — Он глянул в глаза Степана и обжегся. И разом себя одернул. Семья была у этого офицера, надо полагать. Все же решился спросить, подсказывая ответ:
— Вас прислали, да?
— Да! — сказал Георгий, яростную даря офицеру улыбку. — Почему не действуете?! Что это за катер с пушечкой?!
— А, личные дела тут решаются! — сказал офицер. — Эти братья, они не умеют тихо жить.
— По дому стреляли из пушки, — сказал Дмитрий. — А вы, милиция, что стоите?
— Стреляли, если правду говоришь. Я тут недавно. Может быть, стреляли. Но дом цел. Попугали, предупредили, так думаю. Утра ждут, так думаю. Ультиматум