— Пошли в дом! — рванул Степан. — Вранье! Никаких девушек там нет! Там…
Но нарядный офицер, вдруг выказав силу, схватил Степана цепко за руку. Вытаращился испуганно:
— Подстрелят, товарищ-господин! А мне отвечать за вас! На катере снайперы!
Степан вырвался, отшвырнул офицера. Рванулся к дому. Но тут ему дорогу преградил какой-то седой оборванец. Круглолицый, даже и в этот строгий миг, веселоликий, — веселые морщинки у него разбежались по всему лицу.
— Начальник правду говорит, могут убить.
— Ты кто такой?! — Степан никак не мог вырвать свою руку, железно схваченную оборванцем.
— Меред я, если это вам что-нибудь говорит. Местный житель. Он вдруг шепнул: — Уже одного убили из Москвы. Утром. Подкатил на такси, вышел, а его какой-то снайпер — хлоп и все. Вот так, дорогой товарищ-господин. Хлоп — и все. Тело уже в морге.
— Наверное, это был московский курьер с контрактом, — тихо сказал Краснов, подходя. — Слушай, круглый, а я тебя не знаю? Не встречались когда-то?
— Меред я, — сказал седой веселоликий оборванец. — Конечно, встречались. Это гора с горой не могут повстречаться, а человек с человеком… Вы — из собра, угадал? Ваши люди там, в доме, — угадал?
— А ты чей? Ниязова? Угадал? — Краснов потянул к себе оборванца, привычно ладонями провел по нему, сразу же натолкнувшись на пистолет за поясом. Отвел руки.
— Зачем так высоко меня возносишь? — Оборванец замотал седокурой головой. — Туркменбаши меня совсем чуть-чуть знает, если не забыл. Киномеханик я.
— Верно, тут настоящее кино. — Георгий Байда скинул с плеча автомат. — Прорываться надо, Степан. Рванем, отведем душу!?
— Пристрелен дом, пристрелен вход, — сказал Меред. — Не советую.
— Разберемся по ходу пьесы! — сказал Георгий Байда, уже пригнувшийся для броска.
— А пушка на катере? Не советую. Разнесут дом. Кто там у вас? Какая-то женщина с мальчиком днем раньше прибыла. Вы за ними?
— За ними, — сказал Степан Седых. Он странный сейчас был, он замершим стал. Но глаза в неустанном были поиске.
— Ты — кто? — спросил он Мереда, притянув к себе. — Ты — с нами? Я — полковник Седых. Там, в доме, мои сын и жена. Я весь ваш город взорву, если с ними что-нибудь случится. Понял, весь город взорву!?
— Седых… Седых… полковник Седых… Из собра — да?
— «Альфа»! — сказал Георгий. У него истончились губы.
— Братья мы! — сказал оборванец. — Он припал седой головой к Георгию. — Я был… Я был… Нет, я не дам вам погибнуть! Не позволю!..
— Так где же твоя полиция? — спросил Дмитрий. — Чего вы ждете?
— Версию запустили, что похитили братья девушек иранских. Тонкий момент. Нельзя вмешиваться, если личный вопрос. Версия… Ждут…
— Чего!? — спросил Георгий. — Предательство это!
— Зачем так говоришь? — возразил Меред. — Нам тут не просто. Тут у нас большая политика. Нефть…
Степан Седых вышел из оцепенения, нашел план. Это был не план, конечно. Когда решается человек на смертельный поступок, это планом назвать нельзя. Это уже Бог повел.
Надо брать катер, — сказал Степан Седых, — про нас на катере не знают. Меред, раздобудь лодку. Быстро, быстро!
— Есть, товарищ полковник! Найдем на берегу лодочку не на замке. Хороший план! Утверждаю! Только офицеру нашему ничего не говорите. Он добрый человек, но я его не умею понять. Исчезнем, нырнем в переулок. За мной!
Умел этот Меред исчезать. Миг назад был рядом, а вот и укатился, вкатился в темноту переулка, спускающегося круто к морю.
За ним! — приказал Степан Седых.
И эти трое умели исчезать.
Нарядный офицер изумился, стал оглядываться оторопело.
— Куда подевались русские камуфляжники эти? — вслух спросил. А, ночью темно! Спать пойду. Как это у них? Утро вечера мудренее.
Нарядного офицера внимательно слушали полицейские и в толпе.
— А утром братьев убьют, да? — протяжно спросила молодая женщина. — Они сколько нас в море спасли, если посчитать?
— Знаем мы, как они вас спасали, — сказал нарядный офицер и, лениво ступая, пошел куда-то. Не спать ли на самом деле?
Если не сонливость, то равнодушие наплыло на его лицо с усиками. Равнодушие и вообще тут было разлито в самом воздухе, в самой тьме этой, озаряемой вялыми, не прицельными лучами прожекторов. Вот высветили лучи катер, вот ушли, скользнув, в море. Утонули там.
19
Лодка была черной, морской, вываренной в гудроне и смоле. Старая лодка сливалась с темной водой. Лодку так и повели, чтобы она в тьме прибрежной оставалась, чтобы потом с боку зайти к катеру, куда лучи прожектора не заскакивали.
Весло Меред нашел под сиденьем, короткое, кормовое. Но и с ним можно было идти, медленно и тихо подплывая. Слышны стали голоса на катере. Там кто-то тихо перебрасывался словами, гортанными и мягкими, как горячая лепешка.
Три костыля уже изготовились, скинули камуфляжные одежды, остались в майках и трусах, повесив на шеи автоматы и кобуры. Меред не стал раздеваться. Он был одет и для суши и для воды, — бедна была одежда, легка. Но пистолет свой в кобуре он тоже навесил ремнем на шею.
Стали подплывать, стали заходить с корпуса катера, отгороженного от берега. А на катере не ждали нападения, не было там вахты у бортов. Зачем? Те, кто приплыл к чужим берегам, хоть и близким, твердо уповали на безнаказанность, на невмешательство. Точнее, они твердо уповали на равнодушие местных властей. Это не был сговор, когда произносятся слова, это был сговор, когда совершаются дела. Кто-то, возможно, был и подкуплен. Где золото, где нефть, — там и подкуп. На этой суровой земле воцарялся торговый беспредел.
Те, кто находился на катере, явно не ждали нападения. Они сами напали на вот тот дом-крепость у самого берега. Крепость для былых времен, чтобы вор не мог проникнуть, чтобы нападающие, хоть бы и много их было, не сразу смогли вломиться в дом. Так и возводились эти мощные стены, из былой жизни, крепостные. Но только не для нынешней жизни, когда атакует военный катер с пушкой. Атакует при полнейшем попустительстве городских властей. Съехалась полиция, вспыхнули фары и — все. Офицер полиции спокойно принял правила игры. Мол, идет разборка из-за женщин, нарушили, де, братья-озорники обычай, столь четко обозначенный и в сурах и в суннах корана. Да и у русских об этом есть свое табу в библии. Но в исламе куда построже с такими насильниками обходятся. Кто тут, в исламском городе, пойдет против установлений корана? Самоубийца разве что. Офицер с усиками, командовавший полицейскими на площади возле дома братьев, поправших коран, себя к самоубийцам