Яр усмехнулся, но в этом смешке не было радости.
— Очень благородно с твоей стороны.
Он снова замолчал. Я заметила пустую кружку на столе — он выпил весь отвар. Хорошо, хоть не мучается от боли. Пока…
И что теперь говорить? Как спросить, что там, в этих письмах? Я сама помнила, каково это — переживать предательство. Как тяжело было говорить о муже, о его измене… Яр тогда готов был дать мне время. Не давил. Может, и мне стоит поступить так же?
— У меня закончились травы, — наконец сказала я. — Нужно ехать в город. И еще… у Таты болеет брат. Малыш совсем, я хотела бы заехать к ней и осмотреть его.
Яр молчал. Смотрел в окно, будто не слышал. Пальцы его нервно перебирали уголки писем.
— Спасибо, — вдруг произнес он. — За помощь. И за Звездочку.
Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то такое… что сжало мне сердце. Мы смотрели друг на друга, и в этой тишине было столько невысказанного.
— Ты, конечно, можешь идти, — наконец сказал он. — Ты здесь не пленница.
В отличие от тебя.
Мысль пронзила меня острой болью. Я не хотела оставлять его. Особенно сейчас. Но отвар нужен, и Тата ждет…
Неожиданно Яр слегка дернул поводья. Звездочка тут же поднялась, настороженно навострив уши.
— Бери ее.
— Что? — не поняла я.
— Поедешь верхом. Так быстрее.
Я остолбенела. Он только что вернул ее. И теперь… отдает мне?
— Я могу и дойти…
— Мы на границе с Чернью, — резко оборвал он. — Будет спокойнее, если ты будешь на лошади, — уверенно сказал он.
— Но ты… останешься совсем один.
— Я хочу быть один.
От этих слов мне стало физически больно. Я сжала кулаки, чувствуя, как подступают слезы.
— Мне больно за тебя, — вырвалось у меня.
Голос дрогнул, и глаза стали предательски мокрыми.
Яр резко дернул колеса коляски и оказался в шаге от меня. Я замерла. Он смотрел на меня так пристально, будто видел насквозь.
— Аня… — нежно произнес он мое имя. — Не плачь из-за меня… пожалуйста.
Его голос дрогнул.
— Я… боюсь, — прошептала я. — Что ты… не захочешь больше лечиться. Но ты должен. Что бы ни было в этих письмах… ты… ты самый замечательный человек из всех, кого я знала.
Он слегка улыбнулся. Нежно. Печально.
— Я продолжу лечение.
— Правда?
— С таким лекарем у меня просто нет выбора. Ты ведь привяжешь меня к кровати и будешь лечить насильно.
У меня вырвался смех — искренний, сквозь слезы.
Яр не отводил взгляда. Его глаза скользили по моему лицу, будто запоминая каждую черту. От этого по спине пробежали мурашки.
Мы застыли, рассматривая друг друга… Мне нравилась… нравилась пусть и печальная, но улыбка на его губах. Раньше он так часто улыбался…
В дверь постучали.
— Анна? — это была Тата. — Родители будут переживать…
Атмосфера между нами тут же рассыпалась.
— Иди, — тихо сказал Яр. — Без отвара я сойду с ума от боли.
Я знала, что он просто дает мне возможность уйти без лишних слов.
— Разбери продукты в сенях, — попросила я, желая хоть чем-то занять его.
— Сделаю, как только ты уйдешь.
— И… береги ногу.
Он кивнул.
— Ты точно ничего не задумал? — не удержалась я. — Не сбежишь, пока меня не будет?
Это его рассмешило. Настоящим, живым смехом. И от этого в груди стало теплее.
Может, в этих письмах все не так и плохо…
— Да куда же мне…
— Не знаю, ты очень смышленый на побеги…
— Нет, Аня, я не сбегу… даю тебе генеральское обещание.
Я вздохнула. Он никогда не нарушал обещаний.
— Хорошо, значит… я скоро вернусь, — сказала я, а Яр снова уставился в окно, словно своим видом намекал, что хочет побыть один.
Но когда я уже взялась за дверную ручку, он вдруг окликнул меня:
— Аня.
Я обернулась.
— Я буду ждать.
Три слова. Но в них было столько… Столько важного для меня.
Я кивнула:
— Я буду торопиться.
Глава 42
Анна
Мы с Татой скакали на Звездочке по узкой тропе, петляющей между покосившихся избушек. Этот район был оживленнее, чем уединенное жилище Марфы. Здесь чувствовалась жизнь: дымок из труб, голоса за плетнями, ребятишки, уже начавшие утренние игры.
— Приехали, — тихо сказала Тата, ткнув в сторону одной из избушек.
Дом Таты оказался небольшим, но крепким, с аккуратно подбеленными стенами. На пороге уже стоял мужчина. Он был высокий, широкоплечий, с суровым лицом и большими голубыми глазами. В руках он сжимал хворостину. Рядом металась женщина, умоляюще хватая его за рукав:
— Иван, успокойся, дай ей хоть объяснить!
— Объяснить?! — хрипло рявкнул мужчина. — Шляется ночами черт знает где! А тут Чернь рядом! Вдруг упырь прорвется? Или болотница утащит?!
Его гнев оборвался, когда мы подъехали ближе. Взгляд его скользнул по Звездочке, потом остановился на мне.
Тата сидела за спиной, и, должно быть, ее они не заметили. Да и сама девчушка явно притаилась, боясь получить от родителей.
Я спрыгнула первой и помогла Тате слезть.
Мать девчушки ахнула и бросилась обнимать дочь.
— Доченька! Мы так перепугались!
Испуг читался и в глазах отца. Вслед за женой он кинулся обнимать Тату. Сейчас я особо ярко ощущала тоску по сыну.
Он уже взрослый, конечно. Мужчина… Но каким бы взрослым ни был ребенок, в глубине души для матери он все равно ребенок. Даже если он уже давно выше и сильнее.
А ведь я забыла… забыла письмо! Отдала его в спешке с другими письмами Яру…
Хворостина выпала из рук мужчины.
— А это кто? — нахмурился Иван, спросив у Таты.
— Это лекарка! — Тата вырвалась из объятий и гордо выпрямилась. — Она поможет Сеньке!
Лицо отца сразу стало каменным.
— Тата, ты же знаешь, что ему никто не поможет, кроме ведь…
Он резко замолчал, словно спохватился, и поправился:
— Знахарки.
Мать кивнула, но в ее глазах читалась та же настороженность.
— Спасибо, что проводили нашу дурочку, — поспешно сказала она, уже делая шаг вперед, будто желая закрыть дверь перед моим носом.
— Я очень хочу вам помочь. Тата сказала, что хворь неизвестная… А я служу на границе с Тайгой.
Родители переглянулись. В их глазах мелькнула неуверенность.
— Тата сказала, что у нас немного денег? Мы готовы отдать все, но боюсь, вам этого будет мало.
Иван внимательно всмотрелся в меня, в его глазах читалось разочарование. Словно кто-то уже отказал им в помощи из-за денег.
— Я не возьму ничего, — честно сказала я и, увидев еще больше настороженности в глазах, добавила: — У меня