Конечно, я бы истекал самой чёрной кровью.
Из всех ночей и всего на свете…
Крокодил сдёргивает с себя куртку и швыряет её на груду ящиков. Потом рвёт свою рубашку, превращая её в полосы.
— Руки вверх, — приказывает он мне, но я едва слышу его из-за громких ударов сердца. Он обходится и так, перевязывая полосами ткани мою рану, пока я судорожно хватаю воздух.
— Так лучше? — спрашивает он меня.
Я качаю головой, краснея, глаза лезут из орбит.
— Я… не могу…
С нетерпеливым ворчанием Крокодил притягивает меня к себе, и вдруг его рот оказывается на моём.
Он голоден и настойчив, и я раскрываюсь ему, не задумываясь. Он вдыхает в меня жизнь, наполняет мои лёгкие, и мир перестаёт качаться.
Боль отступает, паника тоже.
Я уже умер?
Когда Рок отстраняется, я моргаю, глядя на него снизу вверх. У него по лицу размазана кровь, и я чувствую её остатки на кончике языка.
Но это не моя кровь, значит, неважно.
— Теперь лучше? — спрашивает Крокодил.
— Ты меня поцеловал, — выпаливаю я, как пьяный идиот.
— Это было рассчитанное отвлечение, — улыбается он.
Сработало.
Вот только я слышу голос отца у себя в голове:
«Дурной тон, мальчик. Якшаться с врагом».
Я провёл ночь с чудовищем, искушаемый его ртом.
Но если поддаться ему так плохо, почему меня так трясёт? Почему я наконец чувствую себя живым?
Я заблудший человек, которого запихнули в пустую комнату. Пустую, если не считать одного стола, а на том столе маленькая красная кнопка с надписью «НЕ НАЖИМАТЬ».
В этой комнате искушение дышит тем же воздухом. Оно меряет те же половицы. Взад-вперёд вместе со мной, шепча мне на ухо.
«Нажми кнопку».
«Нажми кнопку».
Я заблудший человек, а Крокодил и есть кнопка.
И о, как же я хочу её нажать.
Он вытирает кровь с лица тыльной стороной рукава.
— Нам нужно уходить, пока Страждозор…
Я сокращаю расстояние между нами, налетаю на него и целую.
На сей раз, меня застали врасплох.
Меня нечасто застают врасплох.
Меня нечасто радует, когда меня застают врасплох.
Это как открыть подарок, предназначенный кому-то другому, и найти именно то, чего ты хотел всё это время.
Теперь он мой, и теперь я его не отдам.
Я обхватываю ладонью затылок капитана, беря контроль, и разворачиваю его, вжимая в нишу у неприметной двери, с которой облезает краска. Старое дерево скрипит.
Капитан резко выдыхает, испуганно ахнув, и я проглатываю этот звук.
Секунду спустя он стонет, его язык находит мой. Я чувствую сладость рома, всё ещё оставшуюся на нём.
Он мгновенно твердеет, его член вдавливается в изгиб моего бедра.
Подарок мой. Я готов, блядь, разорвать упаковку.
— Капитан, — говорю я, когда его хватка на моём бицепсе сжимается так, будто он тоже хочет разорвать меня. — Если бы я знал, что убийство мужиков ради тебя так тебя заводит, я бы вырезал деревню ещё давным-давно.
— Заткнись, — говорит он мне.
Я смеюсь ему в рот и грубо хватаю его между ног.
Он разрывает поцелуй, выгибается у двери, пытаясь отстраниться, выдыхая хриплый всплеск паники теперь, когда я держу его за яйца.
Охуительно.
— Мы не можем оставаться здесь, — говорю я ему.
Позади нас четыре трупа, и они уже начинают превращать булыжную мостовую в месиво. Страждозор может и не патрулирует эту часть города с особым рвением, но кто-нибудь всё равно рано или поздно пройдёт мимо.
— Вернёмся ко мне в комнату, — кивает капитан.
Я облизываю губы. Его глаза оживают, следуя за движением моего мокрого языка.
— Скажи мне, Капитан, ты трезв? Ты понимаешь, о чём просишь? Потому что как только ты это получишь, пути назад не будет.
— Ты намекаешь, что ты наркотик?
— Я намекаю, что, заполучив меня, ты уже не будешь прежним, — улыбаюсь я, показывая все свои острые зубы.
— Ты самовлюблённый мудак, — фыркает он.
Я сжимаю сильнее, и он шипит, но в его члене есть совершенно недвусмысленный ответ. Значит, капитан любит боль так же, как и удовольствие?
Или, может, ему нравится, когда его испытывают. И контролируют.
— Ответь на ёбаный вопрос.
— Да, — быстро говорит он, а потом хмурится, будто держит момент в руках. Не держит. Со мной у него никогда не будет контроля.
— Я трезвый, — говорит он. — Я знаю, что делаю.
Но знает ли?
Никто не знает, на что подписывается, когда лезет ко мне в постель.
— Когда в последний раз у тебя в заднице был член?
— А это тут при чём? — ворчит он.
— Ты и сам знаешь.
Его выражение смягчается от смущения.
— Давно, — признаётся он.
Как я и думал.
— Тогда я буду с тобой помягче, — я отпускаю его яйца, и он с облегчением выдыхает. — К концу ночи ты будешь задыхаться, выкрикивая моё имя.
Кровавый ад, что я творю?
Голос Командора Крюка отчаянно пытается пробиться внутрь.
«Дурной тон».
«Дурной тон».
Я трезв? Я соображаю?
Я чувствую себя трезвым. Трезвее, чем когда-либо прежде, но я, должно быть, окончательно ебанулся, раз тащусь следом за Крокодилом и его облаком дыма, как потерянный щенок.
Его плечи ровны, пока он шагает по улицам в нескольких шагах впереди меня. Свет фонарей отбрасывает нимб вокруг его тёмного силуэта, и хоть он и впереди, а детали его тела утопают в тени, я не могу не жаждать его резких линий. Каждой выступающей кости, каждой ямки мышцы, каждой жёсткой впадины между его кубиками.
Я хочу его трогать. Отчаянно. Я, блядь, сошёл с ума.
И теперь у меня такой стояк, что больно ходить.
Найдя островок тени, я опускаю руку, чтобы поправить себя, заправляя член в толстую кожу ремня.
Когда вдали появляется крыша «Королевского Костюма», сердце начинает биться сильнее, и я ускоряю шаг, поравнявшись с Крокодилом.
Я не могу смотреть на него, пока мы идём.
Если посмотрю, я боюсь того, что увижу и что могу сделать, увидев это.
Он предупреждал меня, что пути назад не будет.
Я не боюсь уйти.
Я боюсь сожаления, если уйду.
Я всегда буду гадать, каково это могло бы быть: встретиться лицом к лицу со своим главным врагом, а потом получать от него удовольствие.
О, кого я, блядь, обманываю?
Я просто, блядь, хочу его.
Вот и всё.
Разве мужчина не может искать удовольствие там, где его дают бесплатно?
Когда мы сворачиваем во двор постоялого двора, я вытаскиваю ключи из кармана, металл звякает в сгущающейся