А это любопытно.
Я пытаюсь вспомнить момент, когда взял его за руку. Тогда он кровоточил красным? Освещение было тусклым, вокруг царили хаос, триумф и ликование. Я не обратил внимания.
Я вглядываюсь в лицо капитана в поисках хоть какого-то признака жизни, но он всё так же в отключке.
Запускаю руку в карман и достаю арахисину, раздавливая её в скорлупе, пока рассеянно думаю о том, какие секреты может скрывать капитан.
Это не может быть совпадением: он истекает чёрным и до ужаса боится вида собственной крови.
— Не двигайся, — говорю я его бессознательному телу и направляюсь в трактир.
В такой поздний час там почти пусто. Я нахожу трактирщицу, протирающую столы.
— Мы закрыты, — окликает она, прежде чем поднять взгляд. — О. Это ты.
— Это я, — я захожу за стойку и наливаю себе бокал фейского вина. Сладость распускается на языке, хорошо смешиваясь с солоноватым привкусом спермы, оставшимся от капитана. — Мне нужна игла с ниткой и несколько полос ткани, если у тебя есть, — говорю я Миллс.
Она смотрит на меня с той осторожной отстранённостью, на какую способен только тот, кто знаком с моим родом.
— Если тебе нужно что-то подлатать, можешь оставить одежду у меня и…
— Не такая починка.
— Понимаю. Твой друг? Капитан? — она выпрямляется, мокрая тряпка повисает в её руке.
Киваю, и из-за этого отчаянного рывка становлюсь раздражительным.
— У меня нет на это всей ночи.
— Конечно. Прости, Барма…
Я обрываю её:
— Здесь меня никто не знает под этим именем. Никогда не произноси его.
Румянец, вспыхнувший на её щеках, расползается вниз по шее и собирается у выреза.
— Я… я не хотела…
— Принеси сейчас, Миллс, пока я не потерял терпение.
Она бросает тряпку в ближайшее ведро, и грязная вода плещется через край. Она торопливо проходит через распашную дверь в подсобку.
Я прикуриваю сигарету, глубоко втягиваю, дым закручивается у меня в лёгких.
Сзади слышно, как руки роются в ящиках. Я меряю шагами пространство за стойкой, сигарета зажата между костяшками пальцев.
У меня начинает болеть голова, но я не понимаю почему.
У меня не бывает похмелья. У меня не бывает головной боли.
Миллс возвращается с маленькой жестянкой ниток, несколькими иглами разного размера, комком рваных полос ткани и стеклянной баночкой красной мази.
— Мазь намажь после того, как его зашьёшь.
— Магия или природа? — спрашиваю я её.
— Магия.
— Какая?
Она постукивает по сердцу, вышитому у неё на груди. Каста Красного Костюма. И это говорит о том, насколько я был рассеян, раз не заметил этого раньше.
Но это рождает вопрос: что она делает так далеко от дома?
Не моя проблема. Не моё дело.
— Спасибо, — протягиваю один из своих слитков фейского золота. Её глаза округляются, но она не возвращает его.
— Не мешай нам, — говорю я ей.
Миллс быстро кивает, прежде чем я выскальзываю в заднюю дверь.
Когда возвращаюсь в комнату, капитан всё ещё без сознания.
Я докуриваю сигарету и бросаю окурок в стоящий рядом стакан рома. Горящий кончик шипит и гаснет.
За столом раскладываю вещи, которые дала мне Миллс, и подбираю иглу нужного размера. Я не новичок в штопке ран. Мы с Вейном зашивали друг друга чаще, чем мне хотелось бы признать. Будучи теми, кто мы есть, мы заживали быстро, но закрытая рана сокращала время наполовину, а времени у нас всегда не хватало в Амбридже Даркленда.
Тик-так. Тик-так.
Кажется, это было так давно: когда мы с младшим братом правили тёмной стороной города.
Иногда я думаю о том, чтобы вернуться, просто чтобы увидеть, насколько всё изменилось.
От этих мыслей моё внимание перескакивает на камень, висящий у меня на шее. Подарок от младшего брата, который до сих пор пульсирует теплом. Тёмная Тень Даркленда. Нет подарка, который имел бы бо̀льшую ценность или силу, чем этот.
Если бы я вернулся на свой родной остров, я мог бы править им, если бы взял на себя силу тени. И всё же вот он я, на не своём острове, с мужчиной, который ненавидит меня так же, как желает, в поисках женщины, которая меня отвергла. И ради чего? Чтобы доказать что-то? Кому?
Я подтаскиваю стул к кровати и ставлю жестянку на стол, игла и нитки внутри.
Наклоняясь, я шлёпаю капитана по лицу, и он дёргается, усаживаясь.
— Не смотри вниз, — говорю я ему.
Он почти смотрит, пока не вспоминает, пока не замечает серьёзность на моём лице.
— Я зашью тебя, — я чиркаю зажигалкой, высвечивая пламя, и подношу иглу к жару. — Ты, блядь, заткнёшься и позволишь мне это сделать. Есть, Капитан?
Он облизывает губы и падает обратно на подушки, бледный и весь в поту.
— Есть, — говорит он, голос хриплый, тянущийся.
Сначала я очищаю рану чистой тряпкой и плеском рома, и капитан шипит от жжения.
Тряпка чернеет. Бросаю её на пол, подальше от взгляда.
Я готовлю иглу, продеваю нитку в ушко, завязываю конец аккуратным узелком.
— Почему ты ненавидишь вид собственной крови? — спрашиваю, сжимая края раны большим и указательным пальцем, заставляя его поморщиться.
— Это долгая история.
— Тогда сократи её.
Я прокалываю его плоть, и он стискивает зубы, руки сжаты в простынях.
— Мой отец, — выпаливает он на выдохе, когда игла выходит из плоти. — Он застал меня… — он сглатывает и делает вдох. — Он застал меня со служанкой. Сказал, что я позор, что я пятно фамилии Крюк за то, что путаюсь с прислугой.
Я протягиваю нитку обратно, и он замолкает, втягивая воздух и удерживая его, пока я стягиваю ещё один стежок.
— Потом он отвёл меня к женщине. Мы звали её Ведьмой в Лесу. Она знала магию и практиковала её в то время, когда большинство людей не могли даже травы выращивать, чтобы их за это не повесили. Но Командор Уильям Х. Крюк был не против пользоваться ею, если это решало для него проблему.
Капитан расслабляется, когда очередной стежок завершён. Я тяну время, давая ему передышку.
— Он сказал ведьме показать мне мои грехи. Я почти не помню, что было после этого. Она порезала меня, потом дала мне чай, который был на вкус отвратительным, и я помню, как проснулся дома, в собственной постели. Я думал, что это был сон, и на какое-то время забыл об этом. Пока снова не разозлил отца. И он полоснул меня по лицу и показал мне моё отражение.
Он закрывает глаза, напряжение вдавливается в тонкие линии.
— Я истекал чёрным.