Когда его глаза стекленеют от воспоминания, я снова провожу иглу, и он ругается, дёргаясь назад.
— Значит, ты истекаешь чёрным, когда сделал что-то неправильное. Так? — спрашиваю я.
Он долго выдыхает, через нос.
— Да, так.
— А ты когда-нибудь резал себя, когда делал что-то хорошее? — я протягиваю последний стежок и завязываю, перекусывая нить, чтобы укоротить её. — Было бы интересно, правда? Посмотреть, какого цвета ты бы истекал.
Его глаза ловят мои. Он не говорит ни слова, но я всё равно слышу их.
Он никогда не делал ничего, что считал бы хорошим. Никогда не делал ничего, что, как он верит, одобрил бы его отец.
У нас с ним это общее.
Мой отец разочаровался во мне в тот миг, когда я родился. Я до сих пор ношу это напоминание в своём истинном имени.
Отложив иглу, я снимаю крышку со стеклянной баночки с багровой мазью. Пахнет сладко, корицей и анисом, но, думаю, это всего лишь иллюзия. Магические мази обычно пахнут сернистыми болотами.
Миллс явно сильнее, чем я ей поначалу приписал.
Окунув пальцы внутрь, я набираю щедрую горку мази и густо накладываю её на рану.
— Что это такое? — снова ворчит капитан.
— Поможет сдержать инфекцию.
Когда рана достаточно покрыта, я шевелю пальцами, подзывая его.
— Вставай.
С тяжёлым вздохом он спускает ноги с кровати, двигаясь медленно, избегая смотреть вниз на рану. Он уже перестал кровоточить, но, возможно, просто осторожничает.
Я беру полосу чистой ткани и обматываю ему торс, закрывая рану. Между нами всего несколько сантиметров, так что легко услышать, как меняется дыхание капитана, как воздух цепляется у него в горле. Я только что отсосал ему, но он всё равно насторожен рядом со мной. Будто мои зубы у его шеи почему-то опаснее, чем мои зубы, скользящие по его члену.
Когда повязка наложена как следует, я приказываю ему лечь обратно, и он морщится от боли, устраиваясь на матрасе и пытаясь протолкнуть подушку между собой и изголовьем. Я помогаю ему, просто чтобы прекратить его и мои мучения.
— Без резких движений, — предупреждаю я. — Иначе рискуешь порвать швы.
— Знаю, — рычит он.
Я наливаю ему стакан рома. Он с радостью берёт его и быстро опрокидывает.
Он держит пустой стакан в руке, балансируя донышком на тонком стёганом одеяле там, где оно проваливается между его бёдер.
Сомнение заползает в мягкие плоскости его лица, как дневная тень, вытягивающаяся с наступлением ночи.
Он думает, не изменило ли его то, что он сделал, так, как я обещал.
Я нечасто теряюсь, но сейчас у меня нет слов, которые можно было бы предложить ему, ни одного, которое могло бы утешить.
Я пожираю. Я не нянчусь.
— И что теперь? — осмеливается спросить он.
— Теперь ты отдыхаешь, — я оседаю в кресло рядом со столом.
— Но Венди…
— Она здесь уже очень давно. Ещё несколько часов ничего не изменят.
Его плечи расслабляются, и он глубже утопает в подушке.
— Ты думал о том, что скажешь ей, когда увидишь?
— Не особо, — признаюсь я. — А ты?
— «Прости», — он кивает сам себе.
Я сутулюсь в кресле и закидываю ногу на ногу, скрестив щиколотки.
— Если она хоть сколько-нибудь похожа на ту девчонку, которую мы знали раньше, она использует твои извинения как джокера, вытаскивая его из рукава, когда ей будет нужнее всего.
Венди Дарлинг никогда не была такой невинной, какой притворялась. Это-то мне в ней и нравилось больше всего.
— А если она скажет нам пойти на хер? — капитан ставит пустой стакан на прикроватный столик.
Я вижу, что он хотел пошутить, но даже я, Пожиратель Людей, слышу в низком тембре тревогу.
— А если скажет? Уверен, мы и сами себя сумеем развлечь.
Его ноздри раздуваются, пока он представляет всё, чем мы могли бы заняться, но затем он спохватывается, вспоминает, кто мы такие, и спрашивает:
— Что мы творим, Рок?
Впервые я слышу, как он называет меня по имени. Ну, или хотя бы по тому имени, которое он знает.
— В смысле? — спрашиваю я, потому что нет ничего желаннее, чем заставить мужчину чувствовать себя неловко.
— Не будь таким сложным, — он бросает на меня испепеляющий взгляд.
— Ты бы предпочёл, чтобы я был простым?
Он закатывает глаза.
Я вздыхаю.
— Что мы творим, Капитан? — повторяю я. — Мы развлекаемся. Ни больше ни меньше.
Когда я вижу боль на его лице, я почти беру это назад. Но я же не могу позволить пиратским капитанам в меня влюбляться, верно?
Особенно такому красивому, как Капитан Крюк.
Он как изысканный десерт из Веселенда. Созданный, чтобы его желали. Созданный, чтобы превращать мужчину в обжору. Ещё, и ещё, и ещё. Точно как фейское вино: очень редко можно остановиться на одном.
Он элегантный и утончённый, как слоёное тесто. Манящий и острый, как лимонный тарт.
Если не буду осторожен, я могу начать жаждать вкуса капитана на задней стороне языка.
Ещё, и ещё, и ещё.
Я встаю. Капитан следит за каждым моим движением, и тревога, которую я слышал раньше, теперь отражается в его глазах и в складке между тёмными бровями.
— Куда ты?
— Прогуляться, — говорю я и вытаскиваю карманные часы, проверяя время. — Мне нужно перекусить.
Румянец разливается по его щекам, но в его взгляде зреет война. Если ему есть что сказать, он предпочитает не говорить этого.
До того, как мне понадобится кровь, чтобы сдержать зверя, берущего верх, ещё несколько часов, но, если я останусь здесь чуть дольше, я могу впиться зубами в капитана.
А этого нам нельзя.
Это не пойдёт на пользу ни одному из нас.
— Не влипай в слишком большие неприятности, — говорит он мне.
— Но, Капитан, это же как раз то, в чём я хорош, — я улыбаюсь ему во весь рот, показывая все зубы.
Тишина расцветает в отсутствие Крокодила.
Слышны лишь звуки моего неровного дыхания и капанье крана в ванной.
Я откидываюсь на подушки, закрываю глаза и пытаюсь провалиться в сон, но чувствую его запах повсюду.
В воздухе. На кровати. На моей коже.
Я не могу перестать прокручивать эту сцену в голове.
Крокодил на коленях. Мой член у него во рту.
Этого оказывается достаточно, чтобы я снова мучительно, непристойно затвердел.
Кровавый ад.
Осторожно я перекидываю ноги через край кровати и приподнимаюсь, стараясь держать