Я не привык, чтобы мной командовали, но, когда это делает Крокодил… я должен бы ненавидеть это, но не ненавижу.
Я откусываю. Масло густое, с чесноком и розмарином. Хлеб на вкус как будто его испекли сегодня. Корочка хрустящая, внутри мягкий.
Пока я ем и запиваю всё элем, Крокодил снова сканирует зал и молчит. Он даже свои чёртовы орешки не ест.
Когда хлеб заканчивается, ко мне возвращается здравый смысл, и первая рациональная мысль, которая приходит в голову, — это стыд, а потом злость.
— Ты меня накачал? — спрашиваю я его.
— Это магия, — его взгляд по-прежнему на зале.
— Что?
Он наконец смотрит на меня. Прядь волос падает ему на лоб. Мне хочется убрать её назад. Мне так хочется его коснуться, что больно.
— Год назад несколько фейри из Веселенда купили «Триппинг Уэлл». Теперь это место пропитано магией фейри. Большинство людей просто чувствуют себя спокойнее, как только заходят внутрь. Это заставляет их пить, тратить монеты. Но другие люди, те, у кого, возможно, накопилась нерастраченная энергия и эмоции, проваливаются куда глубже.
— О чём ты говоришь? — смотрю я на него исподлобья.
— Я говорю о том, что тебе нужно немного расслабиться, иначе к концу ночи ты будешь лизать сапог одному из владельцев-фейри. Или хуже, — добавляет он.
— Ты мог бы меня предупредить.
— Я предупредил, — он откидывается на спинку кабинки и разводит руки. — Ты просто решил меня игнорировать.
— Думаю, ты имеешь в виду, что я решил тебе не доверять.
— Не повторяй эту ошибку.
Я остро ощущаю его руку за моей спиной, близость его исписанной кожи, то, как он занимает пространство, которое не должно быть его, но которым он всё равно каким-то образом владеет.
Он мог бы позволить мне попасться на магию фейри. Но не позволил.
Почему?
Я смотрю на него. Он сдвинул левую руку, пальцы сомкнуты вокруг кружки эля, но он к ней не прикасался. В его теле есть напряжение, несмотря на ленивую, расслабленную позу, с которой он развалился в кабинке.
Когда мы только вошли, я чувствовал лишь запах еды и магии, но теперь, когда мы одни здесь, в глубине зала, я чувствую только его.
Специи, мускус, тьма и срочность.
Меня им переполняет.
Это снова магия? Он знал, что так будет? Это его способ отомстить мне за то, что я бросил его на Неверленде?
— Что будет, если ты выпьешь вино? — спрашиваю я.
Его взгляд режет меня. В глазах вспыхивает разврат, и тут же гаснет.
— Ты теряешь сдержанность, — отвечает он.
— Разве не это делает любой алкоголь?
— Ты не пьянеешь, Капитан, — он наклоняется ближе, чтобы прошептать мне на ухо: — Ты просто становишься смелее.
По позвоночнику пробегает дрожь.
Я бороздил моря Семи Островов. Я побывал на пяти из семи островов. Дрался с другими пиратами и убил куда больше.
И всё же иногда я понимаю, что мной в основном движет страх.
Страх того, кто я.
Страх того, кем я не являюсь.
Страх того, что случится, когда я посмотрю на себя в зеркало.
Быть смелым значит быть правдивым,6 а я соткан из лжи.
Мне понадобился ещё один ломоть хлеба с маслом и второй бокал эля, прежде чем туманность магии таверны рассеивается. Всё это время Крокодил наблюдает за залом, а меня игнорирует. И это даже к лучшему. Я боюсь того, что могу натворить, если он меня спровоцирует.
И всё же я бесконечно им заворожён и не могу оторвать взгляда.
Теперь он развалился в кабинке, подпершись локтем, одна нога вытянута под столом, другая закинута на лавку.
Когда-то он был всем, чего я боялся и что ненавидел.
Я и сейчас его ненавижу, да. Но больше не боюсь.
Во всяком случае, я больше не боюсь его так же.
Стоп, что я такое говорю? С Крокодилом не бывает полутонов. Мне нужно напоминать себе об этом. Нужно держать ухо востро, когда он рядом.
Он запрокидывает голову и впервые за долгие минуты обращает на меня внимание.
Свет таверны омывает его рассеянным золотом, и меня тянет к изгибу его губ, к этому острому, опасному рту. В животе взмывает, словно я еду на волне, способной убить корабль, посреди тёмной штормовой ночи.
Это непристойно, насколько он интимен и провокационен даже в покое.
Будь я на своём корабле, я бы вцепился в перила, держась из последних сил. Вот что я сейчас чувствую: будто мир вздыбился подо мной. Я одновременно в восторге и в ужасе от этого.
— Капитан, — говорит он и тянется ко мне, кладя ладонь мне на бедро, так, мать его, близко к моему члену.
Я дёргаюсь в сторону, коленом задеваю нижнюю часть стола, и приборы звякают о тарелку.
Крокодил хмурится, но в выражении примешано веселье.
— Где ты был только что? — он снова садится прямо и смотрит на меня с жгучей, прожигающей пристальностью.
— Что, ад тебя подери, ты имеешь в виду? Я прямо здесь.
В поту. В огне. Твёрдый как камень.
Он быстро скользит по лавке вниз, пока мы не прижимаемся друг к другу.
Я сглатываю.
— «Ложь, которую мне говорил мой Капитан», — он проводит языком по нижней губе, увлажняя её. И смеётся. — Так будут называться мои будущие мемуары.
Я фыркаю и тянусь к своему напитку. Что угодно, лишь бы отвлечься, спрятать дрожь в руках.
Мой капитан. МОЙ капитан?
Он наклоняется ближе. Рассматривает меня внимательнее, и океан снова вздымается.
— Есть ли на свете что-то более сексуальное, чем ёрзающий капитан корабля? — его губы изгибаются в улыбке. — Думаю, нет.
Христос всемогущий.
Он играет со мной, а я пляшу перед ним, как грёбаная марионетка.
— Заткнись, — говорю ему, потому что не могу придумать ничего более весомого.
— Заставь меня, Капитан, — бросает он вызов, упираясь языком в острый кончик резца. — Я могу придумать один очень забавный способ, как ты мог бы меня заткнуть.
— Кровавый ад,7 — я крепче сжимаю выпивку. Удивительно, что глина ещё не треснула.
— Я говорю об отсосе, Капитан.
— Да, я знаю.
— Хочешь знать, что я нахожу забавным в отсосах?
Да.
— Не особо, — я делаю долгий глоток эля, жалея, что это не что-то покрепче. Безопасно ли здесь пить ром? Почему мы пьём только эль? Я жестом подзываю Брайар. Она кивает и поднимает палец, показывая, что придётся подождать минуту.
Я перевожу взгляд на Рока. Он всё ещё смотрит на меня, но немного сдвинулся, так что ткань его рубашки плотно обтянула