Незнакомый Борису сотрудник допрашивал подростка, а Соколов стоял за столом и подавал реплики. Увидев Бориса, он шагнул навстречу.
— Ну, привел своего? Пойдем поговорим. — Он снял с гвоздика ключ от кабинета. Верхоланцев кивком головы позвал Кореношвили, и все прошли в комнату Соколова. Соколов запер дверь, жестом показал задержанному на стул и, тут же, не давая ему сосредоточиться, строго спросил:
— Сколько спрятано денег?
Кореношвили молчал.
— Сколько ты нашел в мастерской? — обратился Соколов к Борису.
— Тысячу триста рублей.
— Пиши акт. Вчерашним числом. Укажи фамилии сотрудников, которые были в засаде, и сумму. Хозяин подпишет.
Кореношвили подался вперед, желая что-то сказать.
— Что? Не хватает, что ли? — грозно спросил его Соколов.
Кореношвили пролепетал трусливо:
— Это не мои деньги…
— А мы не интересуемся пока, чьи они. Сейчас составляется акт о найденном пакете. Если владелец неизвестен, значит, деньги бесхозные, мы сдадим их государству.
Кореношвили понимающе и как-то даже радостно закивал головой и подписал акт.
— Все, — сказал Соколов и обратился к Борису:
— Иди, найди вчерашних конвоиров, пусть подпишут.
Тот повеселел. Кореношвили отвел обратно, конвоиров найти — это несложно. Борис совершенно освободился от чувства угнетенности, теперь он был озабочен только тем, чтобы Степка скорей пришел в себя и опознал задержанных.
Ножницкого это тоже беспокоило, поэтому, беря у Бориса оформленный акт, он прежде всего спросил:
— Ну, как там твой? Протрезвел?
Борис поспешно кивнул головой.
— А не рановато ему? Будет «благоухать», адвокаты потом в суде заявят, что задержанных предъявляли для опознания пьяному. Пусть-ка еще часок-другой посидит в коридоре, а вы пока ознакомьтесь с документами.
Он достал из сейфа аккуратно подшитую папку. Борис взял ее под мышку и направился к выходу. Начальник предупредил:
— Не расхаживайте с ней по коридору. Садитесь в кабинет Кочубинского, он сейчас свободен. А на этой карточке распишитесь в получении дела.
На карточке было напечатано: «По делу убийства на 4-м километре Ярославского шоссе».
Борису внезапно припомнилось его первое дежурство, первый выезд с Ножницким, предположение, что убийство совершили уголовники… Вот по какому делу проходит Степка. А при чем же он здесь?
Открыв кабинет Кочубинского, Верхоланцев поспешно принялся за чтение.
«Дело» открывалось копией написанного им самим протокола осмотра местонахождения трупа на Ярославском шоссе. Здесь же был приложен анализ химической лаборатории, определившей, что вещество, взятое из-под ногтей убитого, является красителем кожи тифлисской выработки с примесью кожуры ореха. Рапорт Саксаганского, что работающий в мастерской «Кавказ» Степан Корнев продавал у ларька Центроспирта кожу, покрытую лаком кустарного производства. Сообщение о дезертирстве красноармейца Андрея Яшунина, не вернувшегося из отпуска в часть в г. Тифлисе. Письмо Яшунина, четкий почерк, действительно, писарский.
А вот фотография Яшунина. Он снят в военной форме на фоне намалеванных на полотне гор, больше похожих на сахарные головы. По верху витиеватыми буквами надпись: «Привет из Грузии». Лицо, слегка подернуто морщинами — щурился перед объективом от яркого солнца. Неужели это тот самый парень, труп которого, с таким трудом преодолевая тошноту, рассматривал Борис в день своего первого выезда?
И протокол первого допроса Степки Савицким. Степка заявил, что еще до того, как ему подарили кожу, начал догадываться, что дело неладное, что, чего доброго, все это пахнет убийством.
«Почему вы не заявили о своих подозрениях?» — был записан в протоколе последний вопрос следователя. «Боялся, что посчитают сообщником, а так, может, еще и сошло бы все», — ответил Степка.
Запросы, справки, рапорты, разрозненные, иногда противоречивые сведения, но они образуют канву, по которой пройдет следствие.
Ножницкий недаром обратил внимание на окрашенные пальцы убитого!
Вот так два самостоятельных по началу дела о находке трупа на Ярославском шоссе и о дезертирстве красноармейца превратились в одно и привели к спекулянтам и убийцам.
И все это работа Ножницкого. Борису оставалось только удивляться и восхищаться тем, как сумел Ножницкий увидеть общее в как будто бы совершенно разных делах.
Сопоставил факты, ухватился за какую-то, едва видимую ниточку, и вот — пожалуйста, построена очень логичная, очень мотивированная версия.
Борис вынужден был самокритично признаться себе, что не скоро еще, наверное, он будет работать так тонко, четко и умело. И какое же счастье, сто судьба дала ему такого учителя!
Кстати, учитель этот ждет, когда будет проведено опознание.
«Сейчас Степка, наверное, уже протрезвел», — размышлял Борис. Он прошел в оперативную часть, положил дело в сейф и отправился за Степкой. Того на диване не оказалось.
«Новый номер», — с тревогой подумал Борис и тут же себя успокоил — отсюда никуда не денется: у флигеля и у калитки стоят постовые, мимо них без пропуска не пройдешь.
Однако куда исчез Корнев? В конце коридора у окна стоял шкаф, вынесенный из кабинета Савицкого в связи с побелкой. Из-за этого шкафа виднелись ноги в опорках. Вот он где! Степка, удобно развалившись, сидел на полу и, по всему видно, был нисколько не трезвее прежнего.
Увидев Бориса, он неожиданно стукнул себя в грудь кулаком и плачущим голосом заорал:
— Ты знаешь, какой я есть человек? Я за справедливость! Хоть судите меня, хоть стреляйте меня, а только я за справедливость!
На этот истошный крик из кабинета вышел Ножницкий, постоял, засунув руки глубоко в карманы, посмотрел на Степку и коротко приказал:
— Уберите его отсюда сейчас же!
— Но ведь мне людей нужно опознать, Николай Леонтьевич! А как я с ним покажусь?
— Сейчас распоряжусь, чтобы его вымыли, — отозвался начальник. — Минут через двадцать в полном порядке будет.
Степку увели, а Борис отправился к арестованным. Он провел Кореношвили в соседнюю комнату, и сюда же ввели еще двух человек восточного типа. Их рассадили вдоль стенки, Кореношвили оказался в середине. Борис позвонил в кабинет начальника:
— Николай Леонтьевич, у меня все готово.
Прошло еще минут пять, и в комнату ввели протрезвевшего, степенного Степку. Он пригладил ладонью короткие мокрые волосы, которые тут же встали торчком, и с интересом посмотрел на сидящих перед ним людей.
— Гражданин Корнев, кого из этих трех лиц вы знаете?
Степка загрубевшими от сучения дратвы пальцами ткнул в среднего.
— Как его зовут?
— Симон. А по фамилии Кореношвили.
Стараясь писать как можно разборчивей, Борис крупным почерком вывел: «Протокол опознания личности».
Степка решительно расписался в этом документе. То же сделали понятые. Таким же образом были опознаны еще двое: Сандро Санава и Вано Магаладзе, задержанные другими сотрудниками. Они тоже подписали протокол, бурно протестуя и заявляя, что ничего не знают и понятия не имеют, за что их задержали.
Взяв протокол, Борис пошел доложить Ножницкому.
— Теперь