— И все?!
— В милиции на вооружении наган, — проговорил комендант равнодушно.
Насладившись смятением юноши, комендант, будто только что вспомнив, достал два автоматических пистолета. Один был кольт с крупными, как крыжовник, пулями, с массой кнопок, задвижек, скобок. Другой — браунинг № 3, помоложе первого и помассивнее, но раза в полтора больше оружия, которое обычно носят на поясе. Кроме того, на стволе его было выгравировано: «Московская сыскная полиция».
Сыскная полиция! Конечно, пистолет великоват, но зато в обойме восемь патронов, да девятый можно загнать прямо в ствол. Главное — «сыскная полиция»!
Борис торопливо расписался в получении этой, почти музейной реликвии. Попытался засунуть пистолет в кобуру, но не смог. Пришлось положить его в полевую сумку, сразу заметно потяжелевшую.
Ну что ж, удостоверение получено, оружие тоже, теперь можно явиться и к начальнику отделения.
Как со старым знакомым попрощавшись с юным, но строгим постовым, Борис вышел на Тверской бульвар, сел в вагон «Аннушки» с передней площадки, без надобности сверкнув перед лицом кондуктора новеньким удостоверением, и проехал три остановки до Петровских ворот.
Прошел мимо старинного здания какой-то больницы и подошел к Колобовскому переулку. Вот он, Московский уголовный розыск, — длинный и какой-то нескладный угловой двухэтажный дом.
Не ожидая оклика, Борис достал удостоверение и предъявил его, как требовала надпись у входа, в «развернутом виде».
Через проходную он вышел в довольно большой замкнутый двор. Слева от себя увидел здание в форме буквы «Г», которое фасадом выходило на улицу, справа — приземистый одноэтажный дом с табличкой «Стол привода». Двор замыкали два трехэтажных кирпичных дома, один из которых привлекал внимание железными козырьками над окнами — тюрьма.
— Скажите, пожалуйста, где седьмое отделение? — спросил Борис у проходившего сотрудника и, получив ответ, зашагал к указанному ему подъезду, несколько разочарованный тем, что он не находится в непосредственной близости от тюрьмы, — как-никак, бандитов водить придется!
Здесь у входа тоже стоял постовой, и это несколько утешило Верхоланцева — не каждого сюда пускают!
Внутри помещение, занимаемое седьмым отделением, ничем не отличалось от других.
Кабинеты находились на втором этаже. На дверях не было никаких табличек.
Вдоль стен просторного коридора стояли деревянные диваны для ожидания.
— Где можно найти товарища Ножницкого? — спрашивал Борис, подряд открывая двери. Его посылали куда-то вглубь, дальше.
Когда Верхоланцев распахнул очередную дверь, мужчина в военной гимнастерке, с красными петлицами без знаков различия и перекинутым через плечо ремнем кобуры, отвел взгляд от лежавших перед ним бумаг.
— Я — Ножницкий!
На Бориса смотрели большие, темные, какие-то очень хорошие глаза, не то чтобы добрые, но мудрые, что ли. Веки тяжелые, набрякшие — следы бессонных ночей.
Николаю Леонтьевичу Ножницкому было не больше тридцати пяти лет, но выглядел он, пожалуй, старше, может быть, из-за широких залысин, увеличивавших и без того высокий лоб. Смоляно-черные волосы, густые широкие брови, сильные, смуглые руки.
Кабинетик маленький. У стены — старинный, обитый затейливым материалом диван с высокой спинкой. Стол, два кресла. На стене — портрет Менжинского. Выходящее на Петровку окно не зарешечено, как в других комнатах, в которые заглядывал Борис. Штора — и только!
Разглядывая все это, Верхоланцев несколько замешкался, потом, спохватившись, представился.
Николай Леонтьевич внимательно и дружелюбно беседовал с Борисом. Расспросил о детстве, о семье, поинтересовался, почему юноша просился именно в его отделение.
Борис, гордый вниманием знаменитого в милицейских кругах человека, изо всех сил старался понравиться ему.
Многоопытный Ножницкий с первого взгляда дал оценку новичку: «Совсем мальчишка. Ишь какой щеголь, наверное, любит смотреться в зеркало». Сам Николай Леонтьевич не очень следил за покроем своей одежды, хотя неряшества не терпел. «Конечно, начитан, — продолжал он размышлять, слушая разглагольствования Бориса, — полон романтических представлений о нашей работе. Что ж, если это будет сочетаться с дисциплинированностью… Хорошо хоть то, что у новичка — среднее образование плюс школа милиции».
Такая подготовка в ту пору встречалась нечасто.
— Завтра в восемь тридцать явитесь в распоряжение Кочубинского, — сказал Ножницкий, заканчивая беседу. — Будете помогать ему и, по мере надобности, другим старшим уполномоченным. Не забудьте переодеться, — добавил он. — Мы ходим на работу в штатском. Да, еще зайдите к секретарю комсомольской ячейки.
Секретарем комсомольской ячейки уголовного розыска был Вадим Балташев — высокий, стройный и смуглый брюнет. Верхоланцеву он откровенно обрадовался.
— Из седьмого? Вот хорошо! Там ведь на двадцать человек всего четыре коммуниста, да теперь ты будешь — единственный комсомолец.
Балташев познакомил Бориса с обстановкой.
— Раньше в седьмом отделении работали отличные работники: Осипов, Керцели и другие. К сожалению они несколько недооценивали научных методов работы. Особенно Осипов. Слишком он полагался на свое знание уголовного мира. Знать-то, действительно, знал. И его хорошо знали преступники-профессионалы. Уважали даже. Вот было дело с динарами. Только благодаря авторитету Осипова среди преступников его раскрыли. Сами уголовники нашли эти динары и принесли, но воришку, конечно, не выдали.
Поэтому и получалось, что до прихода Вуля, всего полгода назад, в угрозыске тон задавали старые работники. А традиции у них были такие, от которых отдавало уголовщиной. Например, не выносить сор из избы. Свою работу они тщательно засекречивали, старались избежать всякого контроля, вступали в недопустимые взаимоотношения с преступным миром. У некоторых даже у самих в прошлом судимости были. Ты про Шубу слышал? Или про Ваню Зуйчика?
Борис отрицательно покачал головой. Может быть слышал когда-нибудь, но ничего не связывалось для него с этими именами.
— Интереснейшие люди, — и Балташев рассказал Борису о сыщиках старого времени.
Иван Зыков жил в районе Трубной площади, был учеником-ремесленником. В этом районе, кроме множества ремесленников, всегда было полно праздношатающихся, попросту бродяг, а также и преступников. Среди последних особенно известен был вор, тоже Иван, по фамилии Шуба.
После октября 1917 года Зыков, или, как его прозвали, Зуйчик, стал агентом по тогдашнему угрозыска.
Шубу задержали «на деле». И тут кому-то пришла мысль сделать его оперативником: «Преступный мир знает как свои пять пальцев». А Зуйчик поддержал, сказав про Шубу: «Он трудящихся не грабил — было классовое самосознание».
Обстановка в те годы была сложная. Тут и ежедневные налеты на квартиры, и бандитские «подвиги» в губерниях, и существование черной биржи, и разнузданные анархисты и «бывшие».
Шуба в новом качестве проявил большие способности. Его и Ваню Зуйчика старые уголовники боялись, а новичков они сами видели насквозь. Многочисленные знакомства среди всякого темного люда давали этим сыщикам постоянную и точную информацию.
— Но потом, — продолжал Балташев, — вопрос был поставлен так: работник МУРа должен быть безупречен во всех