Борис пробежал взглядом список свидетелей, и снова перед ним прошли высокая, статная Екатерина Гех и надменный, замкнутый брат Чивакина.
— Ну, как? — в комнату вошел Савицкий. — Прочитал? Убедительно.
— Да, вполне, — сказал Борис и задал Савицкому вопрос, который ему казался очень важным. — Но вот скажите, пожалуйста, Виктор Александрович, мы действительно в результате собственных усилий раскрыли это дело, или нам просто случай помог?
Савицкий начал отвечать тем спокойным раздумчивым тоном, который Борису особенно у него нравился:
— Видишь ли, Боря, что такое случай? Я как-то слушал лекцию Луначарского, так он говорил, что не все в жизни зависит от человека, поскольку он не управляет природой и не властен над всеми законами общества. Мы окружены случайностями, которые вторгаются в нашу жизнь. Иногда тщательно продуманные и разработанные планы идут насмарку из-за пустяка. Все предусмотреть вообще трудно, а уж преступнику тем более. Он всегда еще и нервничает. Но вернемся к Чивакину. Случайно ли у Кати оказалась пятиминутная фотография, оторванная от сезонного билета? Конечно, нет. Катя заботилась о своем алиби и преувеличила его значение. А поэтому упустила другое. Карточка ей примелькалась, возможно, она даже забыла, чья она. Мог ли Эртлингер предполагать, что на вокзале украдут тюк? Когда это произошло, он просто обрадовался, полагая, что, обнаружив труп, воры поспешат скрыться и уж, конечно, будут помалкивать. А эти воришки-то как раз находятся в сфере внимания не только угрозыска, но и общественности. Значит, искусство следователя должно проявиться в умении найти обороняемую улику.
— Этим и Шерлок Холмс занимался, — вставил свое слово Борис. — Важно не упустить и другие пути, а с этим в одиночку трудно справиться.
— Прежде всего их должен предусмотреть ведущий расследование, — Савицкий строго посмотрел на Бориса и добавил: — Но и следователь — всего только смертный человек, не чуждый слабостей. Вот мы, по секрету говоря, уцепились за одну версию — с женщиной — и ведь упустили хотя бы то, что не все такси могут быть в гаражах. А уж чего было проще просмотреть все автомашины типа «рено». Мы пришли бы к этому, потерпев неудачу с Катей. Но — позже. И еще — владелец мануфактурного магазина Шарафутдинов долго сам был приказчиком и набил руку на упаковке вещей. Попадись он с крадеными вещами — эта примета сыграла бы свою, роковую для него роль. Таким образом, как говорится в священном писании: «Несть ничего тайного, что не стало бы явным».
Оба вспомнили отца Николая и усмехнулись.
— Виктор Александрович! Вот вы все время говорите «мы», «наше дело», «наш успех». А вы не думаете, что это ваш персональный успех?
Савицкий как-то остро глянул на Бориса и покачал головой. Он явно разгадал этот нехитрый ход.
— Это дело убедило меня в правоте Ножницкого. Даже тогда, когда следователь идет на единоборство с преступником, он все-таки не бывает совсем один. Он опирается на закон, он прибегает к помощи людей, скажем, свидетелей. А уж если он работает в аппарате активного розыска с ежедневно возникающими делами, то без постоянной поддержки товарищей он окажется попросту несостоятельным.
Аля Финикова
— Завтра поедешь в МУР, — распорядился Каланов. Он замещал Косых и теперь посылал Владимира получить на арестантов справки о судимости, чтобы определить, с кем и как следует поступить.
Владимир уже не раз выполнял такие поручения. Он взял папку с поступившими материалами и просмотрел их. В числе прочих документов был акт с номерного завода. В нем говорилось, что делопроизводитель Финикова дала на подпись начальнику фиктивную справку. На акте была резолюция Каланова: «Оформить в суд».
Когда Осминин пришел в третье отделение МУРа, дежурный по телефону сказал ему, что находящаяся в камере предварительного заключения Финикова просит вызвать ее.
— Пусть приведут! — сказал Владимир.
Финикову привели. Это была девушка лет семнадцати. Она не выглядела ни хорошенькой, ни дурнушкой, но была очень юной — и это делало ее необыкновенно привлекательной. Ее не портило даже то, что лицо сейчас было помято, глаза красные и припухшие. От волнения или от страха она уже не плакала, а как-то судорожно всхлипывала.
На дворе наступала зима, а на девушке было плохонькое летнее пальтишко и серый беретик из тех, что продавались в каждом ларьке. Даже сумочки у нее не было.
«Голодная, наверное», — с внезапной жалостью подумал Осминин.
— Я вас очень, очень прошу, отпустите меня домой. Я не убегу. Я не хочу идти в камеру. Я боюсь, — она не сдержалась и совсем по-детски громко заплакала, не скрывая мокрого от слез лица.
— Успокойтесь, пожалуйста. Садитесь, — уговаривал ее Осминин. — Что вас так напугало?
Но девушку ничем нельзя было успокоить. Ее трясло. Она уже не могла ни говорить, ни плакать. Ловила ртом воздух и икала.
Алю Финикову привели в милицию в конце рабочего дня. Допросили. Она своей вины не отрицала, но и не признавалась, для чего сделала фальшивую справку. Она испуганно смотрела на Каланова, который ее допрашивал, на других сотрудников.
В комнате дежурного, куда непрерывно приводили задержанных, она забилась в угол и сжалась в комочек. После Алю поместили в камеру, где никого не было. Ей стало легче. Она прилегла на нары, подогнув ноги так, чтобы укрыть их полой пальтишка… Было очень холодно, заснуть она не могла, а думать ни о чем не хотелось. Что будет дальше? Тюрьма? А родные? Сейчас они ее просто потеряли, а завтра все равно узнают об ее аресте. Все узнают — и родные, и знакомые.
«Комната и комната, ничего особенного», — внушала себе Аля, стараясь не замечать окна, забранного решеткой. Глаза резал свет лампочки без абажура, горевшей под самым потолком.
Она несколько раз вставала и быстро шагала по камере, стараясь согреться… Потом снова забиралась на нары, и наконец ей удалось задремать… Разбудил шум, донесшийся из коридора.
— Выходи! Погрузка! — кричал дежурный, стуча в двери камер.
Аля вышла. Ей указали на арестантскую машину. Вся внутренне съежившись, она несмело залезла по высоким неудобным ступенькам. Девушку посадили в небольшой отсек вместе с конвоирами. Мужчин заперли в другом отделении кузова. Машина тронулась. На улице было еще совсем темно. Время от времени сквозь зарешеченное окошечко в двери в машину проникал ненадолго свет уличных фонарей, стоявших на довольно больших интервалах друг от друга.
Машину то и дело подбрасывало, Аля каждый раз вздрагивала. Ей казалось, что это все еще продолжается тяжелый, непонятный сон.
Машина остановилась. Аля вслед за конвоиром прошла в камеру, в которой уже было десятка два женщин, и все время приводили новых.
Было очень шумно — приветствовали входящих, перекликались