— Эй, ты по какой? — обратилась к Але высокая крашеная блондинка.
Аля испуганно посмотрела на нее и, не поняв вопроса, ничего не ответила.
— Язык, что ли, отсох? Или ты по фене не ботаешь?
— По какой фене? — изумленно спросила Аля.
— Девки! Да никак фраерша! — закричала блондинка на всю камеру, и Аля немедленно попала в центр всеобщего внимания.
— Не, она по ширме ударяет, — хрипло захохотала толстуха, развалившаяся на нарах.
— Или по хазам бегает, — добавила другая.
Насмешки сыпались со всех сторон. Вот когда Аля по-настоящему перепугалась. Такое не могло присниться и в кошмарном сне.
— Да ты своя или лягавая? — снова накинулась на Алю заводила всего этого развлечения — блондинка.
— Своя, — шепотом ответила девушка. В порыве отчаяния она кинулась к зарешеченному окошечку и начала умолять провести ее к дежурному, к следователю, к самому начальнику, к кому угодно.
И вот ее привели к Осминину.
— Ну, что с вами случилось? — уже мягко спросил Осминин.
Девушка, еле сдерживая рыдания, проговорила:
— Сейчас… Я все-все объясню… У меня есть сестренка. Она хочет поступить в институт и попросила меня достать справку о том, что работает на заводе. Знаете, ведь с производства без экзаменов зачисляют… Ну, я и составила такую справку. Начальник-то никогда и не смотрит — все подписывает, а тут почему-то прочитал и сразу вахтера вызвал… Я ему честно призналась, а он давай кричать, что у нас такой завод, а я, может, на руку врагу… — она снова разрыдалась. — У меня папа двадцать лет на «Серпе и молоте» работает и даже в свидетелях на суде никогда не был, а он говорит, что я шпионов скрываю. Сейчас наши побегут узнавать, где я, а я вон где!
— Милиция — советское учреждение, как и все другие, — начал было Осминин, но Финикова рыдала все сильней и сильней.
— Ну хорошо, — сказал Владимир. — Вам я не могу разрешить никаких звонков, дайте мне номер, я позвоню сам и успокою ваших родных. Вы пока подождите в коридоре.
Осминин позвонил сперва дежурному по регистрационному бюро МУРа и узнал, что Финикова Алевтина Васильевна, 1914 года рождения, по регистрации не числится. Только убедившись в этом, он позвонил родителям девушки, сообщил, где она находится, и, как мог, успокоил их, пообещав, что на следующий день она вернется домой. После этого он снова позвал девушку в кабинет.
— Вот все, что я мог сделать. Разберемся и завтра, вероятно, отпустим вас. Я скажу, чтобы вас не отводили в камеру. Можете посидеть в комнате дежурного.
— А нельзя меня сейчас отпустить? Я, честное слово, никуда не денусь! — спросила она уже немного повеселевшим голосом.
— Нет. Не имею права. — Владимир помолчал. — Вы, наверное, есть хотите?
У него не было при себе ничего съестного, но он мог бы сказать дежурному, чтобы арестованной дали хлеба. Ее доставили вечером, значит, обеда она не получала.
— Нет, мне совсем не хочется есть. Только не отправляйте меня обратно в камеру. Я боюсь! — и Аля опять зарыдала.
Осминин пошел к дежурному и договорился с ним, чтобы Финикову поместили до завтра в пустующий изолятор.
Затем он позвонил Каланову и рассказал о признании девушкой своей вины.
Каланов распорядился:
— Немедленно езжай к ней домой на обыск и сдай материал в следственную часть.
— А зачем? Какая необходимость в обыске? — удивился Осминин.
— Чудак-рыбак! Может, дома у нее целый ворох фальшивок! — и, считая вопрос решенным, Каланов бросил трубку.
Разобравшись с другими задержанными, отдав необходимые распоряжения, Владимир поехал к Финиковым.
Домоуправ подал ему старинную домовую книгу. В ней значились еще с ятями мещанин Фиников Василий Гаврилович, подручный завода «Гужон», и жена его, Финикова Василиса Андреевна. Рядом с орлеными марками — советские гербы, окруженные цифрами со многими нулями — следы двадцатых годов.
— Дом наш раньше был купца второй гильдии Посухина, — объяснил Осминину управдом. — Жильцы в большинстве тоже старые, а Василий Гаврилович всех первей здесь поселился. И все на одном месте работает — на «Гужоне», теперешнем «Серпе и молоте». Человек он общественный, хотя и беспартийный. И жена и дочки у него очень порядочные, — продолжал домоуправ, удивляясь интересу уголовного розыска к такому уважаемому жильцу.
— Ну, ладно, пошли, — сказал Осминин и вместе с управдомом направился к квартире Финиковых.
На пороге их встретила еще не старая, высокая женщина.
«Глаза одни — что у матери, что у дочки», — отметил про себя Владимир.
— Вася, к нам! — внезапно всхлипнув, позвала хозяйка. В прихожую вышел пожилой человек с газетой в руках. Через открытую дверь было видно тщательно прибранную комнату с ослепительной чистоты постелями.
— Мы пришли по делу вашей дочери Алевтины, — начал Осминин и замер, посмотрев в лицо стоявшему перед ним человеку.
Давно, мальчишкой, он видел плакат Ленинского призыва в партию. Там был нарисован мужчина, облик которого всегда возникал в сознании Владимира, когда он слышал слова «большевик» или «коммунист». И вот сейчас точно такой человек стоял перед ним — с небольшим валиком седых усов, с умным, проницательным взглядом. «И у такого человека рыться в вещах», — с негодованием подумал Владимир и смущенно проговорил:
— Я попрошу вас выдать вещи или документы, которые вы считаете, ну, в общем… не вашими…
— Ищите! — с достоинством сказал Фиников. — Мне нечего скрывать.
— Мы верим вам и не будем делать обыска. Но, может быть, дочка случайно принесла с завода какие-нибудь документы?
— Мать! Иди, кажи товарищам.
Владимир прошел вслед за хозяйкой в небольшую комнатку. Сразу было видно, что здесь живут девушки. Здесь тоже была строгая чистота, и в воздухе стоял легкий аромат духов. На стенах висели фотографии, у одной из кроватей вышитый коврик с изображением летящей утки. Владимир почему-то подумал, что вышивала его Алевтина. На небольшом круглом столе аккуратной стопочкой были сложены тетради, книги. Отдельно лежал пухлый альбом в плюшевом переплете.
— Вот здесь Алины вещи, а те — Ируси, — указывая на тумбочку в противоположном углу комнаты, сказала мать.
— Посмотрите, пожалуйста, сами, — попросил Владимир.
В это время на пороге появилась девушка. «Вылитая мать», — подумал Владимир, глядя на нее. Высокая, с красивой фигурой, туго обтянутой белым свитером. Оказывается, это ее большой портрет висел на стене — девушка с теннисной ракеткой, которую она держала так, что тень от сетки падала на лицо. И по фотографии, и сейчас по позе, в какой остановилась девушка, было видно, что она привыкла нравиться.