Владимир был растроган. Девушка нравилась ему все больше и больше. Ему с нею было как-то очень покойно, хорошо. В кино, в фойе, он совсем не замечал публики, бродившей по залу и рассматривающей фотографии киноартистов. Ему казалось, что они с Алей одни и что так должно быть всегда, что он встретил именно такую девушку, о которой ему мечталось. Он купил очень популярные в то время пятикопеечные соевые батончики. Аля без жеманства брала конфету и, слегка припачкивая губы, лакомилась. Когда в зале погас свет, Владимир взял ее руку. Аля не отняла ее, но сидела весь сеанс, не шелохнувшись.
После сеанса Владимир проводил ее к Казанскому вокзалу и посадил там на трамвай. В отделение он возвращался в приподнятом настроении, радостно прислушиваясь к возникающему в нем новому чувству. Подумать только — не случись с Алей несчастья, он бы так никогда и не узнал о существовании этой девушки…
Проходя через дежурную комнату, Владимир заметил, что дежурный странно переглянулся с помощником. И сразу подумал, что его видели в кино с Алей, что по этому поводу шел какой-то разговор.
Владимир вдруг как будто посмотрел на себя со стороны.
Девушка привлекалась к суду, он помог ей, а теперь пошел с нею в кино… Совместимо ли это со службой? Что думают хотя бы осодмильцы, которые наверняка их видели? Вдруг подозревают в сговоре с бывшей подследственной, а может быть, и во взятке?
Владимир не мог вникнуть в смысл бумаг, грудой лежавших перед ним на столе, задержанных допрашивал совершенно механически. В голове все время стоял один вопрос — сам-то имеешь ли право судить о поступках других?
Около двух часов ночи, покончив с делами, Владимир прилег на диван, но не мог заснуть и все смотрел на видневшуюся в окне макушку осыпанного снегом дерева.
«Я сейчас только и думаю о том, чтобы встретиться с ней. А мне этого нельзя. Значит, надо прервать это знакомство. Но я этого не хочу! Скрывать наши встречи от других? Все время трусить и врать? Так я тоже не могу и не буду! Значит, надо все выяснить до конца. Посоветуюсь-ка я с Балташевым», — решил Владимир.
Балташев, на беду, был в командировке. Не на год же он уехал и даже не на месяц. Владимиру следовало бы подождать. Но, весь переполненный новым для него чувством, ждать он не мог. Для него очень важно было немедленно разрешить мучившие его сомнения. И поэтому, застав вместо Балташева его заместителя Суббоцкого, Владимир, поколебавшись не больше минуты, выложил ему все свои заботы. Тот выслушал, неопределенно улыбаясь.
— Это та, к которой ты пошел производить обыск, да не произвел, а потом еще просил Беловича прекратить следствие?
Владимир сперва изумился такой осведомленности Суббоцкого, но потом сообразил, что он заходил к ним в комнату как раз тогда, когда он докладывал Беловичу это дело.
— Ну да, та самая, ты же все слышал!
Суббоцкий придал своему лицу равнодушно-рассеянное выражение и словно между прочим спросил:
— А ты давно с ней в близких отношениях?
Владимир отшатнулся с неподдельным испугом.
— Да ты что?! В кино один раз был — вот и все отношения!
— Серьезно? Ну, ты извини меня. Так вот, я советую тебе — изложи все это письменно, я поговорю с членами бюро, а ты с этой чувихой пока не встречайся.
— Слушай, но ведь ей суд не вынес, по сути дела, никакого наказания, она работает и снова на том же заводе.
— Ну и что?! Ты меня прямо удивляешь! — вскинулся на Осминина Суббоцкий. — Была она под судом? Была! А ты — кто? Ты — работник МУРа, да еще мало того — вел ее дело. А теперь, видишь ли, в кино разгуливаешь с ней, если верить тебе, а то и еще чего-нибудь…
— Ладно. Напишу объяснение и принесу, — помрачнел Владимир и направился было к выходу. Но Суббоцкий решил ковать железо, пока горячо.
— Садись давай тут и пиши. А то потом за делами не соберешься, а тут, глядишь, разговоры всякие пойдут… Чем ты тогда докажешь, что думал об этом деле, сам рассказал обо всем?
У Осминина от этих слов тревожно сжалось сердце. Он сел писать объяснение. Написал, перечитал и остался недоволен. Он не считал себя виноватым и не хотел ни в чем оправдываться, а объяснение получилось в каком-то виновато-извиняющемся тоне. Владимир тут же переписал его.
— А пока, до решения бюро, предлагаю тебе этой девице не звонить и не встречаться с ней.
А через день висело объявление об очередном комсомольском собрании, и в нем, помимо прочих вопросов, было «Персональное дело Осминина».
Мы из угрозыска
Все дни перед собранием Владимир сторонился товарищей, старался избежать всяких разговоров и расспросов.
Подумать только, как любил он раньше комсомольские собрания, как хорошо себя чувствовал на них! Еще бы — ведь тогда он наравне со всеми обсуждал все вопросы, оценивал и осуждал проступки других, а теперь вот он сам — предмет обсуждения, мишень для взглядов — сочувственных, равнодушных или осуждающих.
На собрание Владимир пришел к самому началу. Ему не хотелось встречаться с Борисом, который непременно стал бы выражать ему сочувствие, а Владимир боялся услышать в его тоне превосходство и этакое снисходительное покровительство, на которые Борис так легко всегда сбивался.
Борис все же встретил Владимира в самых дверях зала — ждал, что ли? — и дружески взял под руку.
— Пойдем сядем вместе.
Из-за стола президиума поднялся Суббоцкий и сообщил, что на собрание не явился один человек.
— Впрочем, прошу извинить, явка стопроцентная, — поправился он, увидев шедшую по проходу между рядами молодую полную женщину. Это была Махонина, та самая, о которой Борис когда-то говорил с Симочкой. Она, как всегда, была в форменном костюме, с огромным кольтом на поясе. Оружие, казалось, приросло к ее монументальному боку. У Бориса от сдержанного хохотка дрогнули ноздри, когда он узнал тот самый уникальный браунинг, который был ему вручен в первый день прихода в МУР. Махонина прошла вперед, как ледокол, оставляя за собой усмешки собравшихся, особенно девчат, группировавшихся вокруг Симочки.
Владимир оглядел зал. Здесь собралась комсомолия уже вполне зрелая — двадцати-двадцати четырех лет.