– Ничего, – ответил он. – У меня ведь нет ни чувства юмора, ни внутреннего мира. И я ненавижу себя за это.
– Ха, – усмехнулась она, – для начала неплохо.
– Я пригласил тебя к себе только потому, что пообещал Джону Прайсу не встречаться с местными девушками до конца лета.
– Да ладно. Ты прикалываешься. Какое ему дело?
Конор был готов к этому вопросу.
– Он сказал, что не хочет, чтобы одна из его юных кузин влипла в историю в духе «MeToo» [21], а его призвали к ответу как моего клиента и арендодателя.
Эмили расхохоталась.
– В жизни не слышала ничего глупее. Мне двадцать три года, а не шестнадцать. Пожалуй, надо успокоить Джона, что я вовсе не собираюсь «призывать его к ответу».
Единственное объяснение, которое он придумал, звучало вполне правдоподобно, тем более что Эмили не могла проверить его достоверность. Поэтому Конор продолжил лгать с удвоенной силой:
– По-моему, это условие даже упомянуто в контракте, который мы подписали. Прошу, ничего ему не говори.
– Значит, ты пригласил меня, только чтобы сказать, что Джон Прайс официально запретил тебе со мной встречаться?
– Нет. Конечно, я очень хочу с тобой встречаться. Но мы должны, кхм, держать это в секрете.
– Вот как, – протянула Эмили. – Ну ясно. Глупо было надеяться, что ты не побрезгуешь появиться со мной на людях.
– Знаю, выглядит некрасиво. Но пойми: мне очень нужна работа. Сейчас моя мама получает только пособие. Не знаю, как она сможет платить за аренду, если я потеряю место.
Это ее убедило – или, скорее, Эмили смутило упоминание проблем с деньгами, не связанных с психологической травмой от гигантского наследства.
– Но… почему ты позвал меня в гости, если беспокоишься, что нас увидит Джон? Может, лучше встречаться на моей территории?
– А разве ты живешь не с родителями?
– С мамой. Они в разводе. Я не говорила? К тому же ты сам видел, что у меня отдельный дом.
– И все-таки, если твоя мама нас застукает, она может сдать меня Джону. Или тому, кто ему расскажет.
– Из ее окон не видно входную дверь, как и то, что происходит внутри. И мать никогда ко мне заходит. Страшно боится коронавируса. Думает, он подстерегает ее в каждом углу, – объяснила Эмили. – И потом, я могу попросить ее помалкивать. Ей на меня плевать.
– Не надо. Вдруг проговорится? – Если Кэтрин старается лишний раз не заглядывать в гостевой дом, действительно разумнее встречаться там, чем в хижине, куда она может заявиться без приглашения. – Ладно. Я не против. Буду иногда заходить, когда стемнеет.
– Да уж, ты умеешь произвести впечатление на девушку, – пошутила она. – Пожалуй, в темноте я даже соизволю…
Конор поцеловал Эмили. Она ответила на поцелуй. Изо рта у нее пахло зубной пастой. Ни намека на сигареты. Значит, она готовилась к такому развитию событий.
Океан рокотал, почти столь же черный, как небо, усеянное россыпью звезд. Подул легкий прохладный ветерок, заморосил дождь, а где-то вдалеке прогремел раскат грома. Конор невольно почувствовал приближение чего-то значительного. Тектонический сдвиг. Грудь сдавило спазмом – не от возбуждения или предвкушения, а от тепла, что разлилось по всему телу в поисках выхода. Скольких девушек он впервые поцеловал за свою жизнь, и ни один поцелуй не был похож на этот. Конор наконец испытал чувство, о котором мечтал. О котором все говорили.
У него словно началась настоящая жизнь – жизнь, не скованная рамками теннисного корта. Конор еще не встречал таких, как Эмили. Таких умных, веселых, артистичных.
Таких богатых.
Кроме ее матери.
– Я сдам тебя Джону Прайсу, – пригрозила Эмили. – Джон! Эй, Джон! Смотри-ка, что творит Конор! Он нарушает закон! Твой тренер – насильник! Ты позволил закоренелому преступнику…
– Ш-ш. Тихо! – сказал он полушутя и закрыл ей рот, хотя Джон был в отъезде.
* * *
Они вбежали в хижину, спасаясь от надвигающейся бури. Эмили окинула взглядом примитивный интерьер. Сидеть здесь можно было только на кровати и на стуле за рабочим столом.
– Сегодня я с тобой не пересплю, – заявила она. – Просто имей в виду.
– Ладно, – согласился Конор.
– Я серьезно. Даже не надейся.
– С чего ты взяла, что я вообще этого хочу? – спросил он.
Разумеется, он над ней подтрунивал, но, пока они дурачились, сидя на кровати, мысленно порадовался, что она предупредила его заранее. Хорошо было снова оказаться рядом со сверстницей. С той, кто не платит ему за удовольствие.
– Твоя кровать пахнет ванилью, – заметила Эмили.
– Я распылил освежитель воздуха, – соврал Конор.
Каких-то двадцать четыре часа назад на этой самой простыне лежала ее мать. Товарищи по команде наверняка сказали бы, что нет ничего круче, чем по очереди затащить в постель сначала горячую мамочку, а потом и ее дочку. Но Конор понимал, что это отвратительно. Эмили такого не заслужила. И даже Кэтрин. Да, поначалу, увлекшись Эмили, он просто совершил вполне простительную ошибку, но сейчас рыл себе еще более глубокую яму.
– Обещай, что, когда мы проснемся утром, ты не посмотришь на меня и не скажешь: «Слышь, как тебя там», – попросила она после того, как Конор вновь ее поцеловал.
– Необязательно все время ерничать, – заметил он.
– Знаешь, – сказала она через мгновение, – ты вроде хороший парень и, хоть и дьявольски красив, почему-то не похож на идиота без чувства юмора. Но тебе не нужна такая, как я. Ты нормальный преуспевающий член общества, а я долбанутая на всю голову.
Девушки не раз отвергали Конора, особенно если состояли в других отношениях, но никто и никогда не отшивал его по такой нелепой причине.
– Я сам решу, что мне нужно, – сказал он. – И ты не кажешься мне долбанутой.
* * *
Конор проснулся посреди ночи от оглушительного раската грома. Полуодетая Эмили дремала, сидя на постели и поджав под себя колени, в бледном свете луны, проникающем в хижину через окно. Снаружи барабанил дождь.
– Слышь, как тебя там, – сказал Конор. Ответа не последовало. – Шучу, – прибавил он. Когда Эмили вновь промолчала, он спросил, что случилось.
– На четвертом курсе колледжа я три месяца пролежала в психбольнице, – неожиданно ответила она.
У Конора мелькнуло в голове, что это очередной розыгрыш, призванный испытать его доверчивость.
– Что… почему ты там оказалась? – поинтересовался он, когда стало ясно, что она говорит всерьез.
Тихим, спокойным голосом, не вдаваясь в детали, Эмили рассказала, что у нее была диагностирована «неспособность функционировать», более известная как нервный срыв. Тогда ее положили в элитный центр лечения депрессии в Коннектикуте (она произнесла название заведения с нескрываемым презрением). В конце концов эксперименты с различными коктейлями из лекарств