И вдруг поняла — он мне абсолютно чужой.
— А я уже не та, — произнесла я ровно. — Не та влюблённая дурачка, что любит мужчину за красивые слова в свой адрес. Время спагетти прошло, Илья.
Он сделал шаг ближе. Протянул руку:
— Дай мне шанс всё исправить. Я готов начать сначала. Хочешь — свадьбу. Хочешь — каждый день быть рядом. Папой. Мужем.
Я качнула головой.
— Я уже научилась жить без тебя.
— Но мы же... у нас же было всё!
— И ты это выбросил на помойку. Не потому что я «изменила» тебе с воздухом. Ты не дал мне даже секунду на объяснения. С чего я должна делать поблажки?
Он снова замолчал. Сжался.
— Я виноват. Но ведь сын… он…
— Он ещё не может спрашивать, от кого он. А ты — спросил.
Я смотрела прямо. Спокойно. Без слёз. Без дрожи в голосе. Мне было плевать на него впервые. Я — просто женщина, которая выросла за год в десять раз.
— Ты не спросил, как мне было. Не поинтересовался, как я живу. Ты просто ждал результата анализа?! Как будто он важнее любви.
Он молчал. Цветы в руке начали дрожать.
— Прощаю. Но не возвращаю прошлое.
И я закрыла дверь.
Прошло два с небольшим года.
Жизнь не стала идеальной — но стала моей. Настоящей. Я открыла маленькую швейную мастерскую: начала шить уютные пижамки, мягкие комбинезоны и пледы с ушками.
Заказы идут. Отзывы тёплые.
Сын подрос — бегает, задаёт сто вопросов в минуту, называет маму «королевой супа» и каждый вечер требует сказку про трактор и дракона.
Я снова чувствовала себя красивой и нужной. Но иначе. Без старания нравиться. Просто потому, что светилась изнутри.
От счастья и наличия новых перспектив в моей жизни. От внутреннего мира. От любви к СЕБЕ в первую очередь.
В детском центре, где мы теперь часто проводили с сыном выходные, я встретила Его. Мужчина с серыми глазами и доброй, лучезарной улыбкой. Пришёл с дочкой — такой же болтушкой, как и мой Матвей.
Они ссорятся из-за машинки, потом мирятся — всё как у взрослых. Ну, почти. И взрослые тоже незаметно поглядывают друг на друга. Он не спрашивает: «От кого ребёнок?»
Он просто приносит кофе, держит двери, смеётся над моими шутками и однажды говорит:
— У нас у всех прошлое. Но ты, похоже, — моё настоящее. И, если хочешь… будущее.
Я смотрю на него. Долгим, спокойным и немного изучающим взглядом. Потом перевожу на секунду взгляд на наших детей. И улыбаюсь — как в первый раз.
— А знаешь… я готова рискнуть.
4 РАССКАЗ
С новым годом, ублюдок!
Я помню всё. Запах стерильного воздуха, громкий крик — первый вдох нашей с Мишей дочери, Алисы. Моей долгожданной девчушки. Всё слилось в одно целое: боль, слезы, трепет от первого прикосновения к ребёнку, радость. Я была разбита, разорвана физически — но впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему живой.
Миша не смог остаться. Сказал, что ему стало плохо от вида крови, врачи выглядели напряженно, и он решил не мешать.
«На пару часов, Тина, домой. Просто выдохну — потом вернусь».
Я кивнула, корчась тогда ещё от боли. Родила же. Значит — всё. Отец молодец…
Отработал совместные роды. Не до разборок.
И он так трогательно поцеловал меня в лоб — даже неловко стало, что я внутренне обиделась. Вокруг чужие люди, а он целует взмокшую, растерзанную в родах жену, которую сейчас будут зашивать.
Ну не выдержал партнёрских родов — бывает... Хотя зачать — ох, как выдержал. Ещё и с инициативой выступал.
Я лежала в палате, укутав Алису в тонкое одеяльце, гладила её крохотную щёчку и думала:
«У нас теперь всё будет по-другому. Мы — семья.»
Вот оно. Полное. Настоящее счастье.
Я представляла, как Миша вернётся утром — с цветами, с розовыми шариками, с глупой улыбкой счастливого беззаботного отца, и будет повторять: «Ты такая сильная. Ты — моя героиня».
Я не звонила ему. У меня не было сил. Да и зачем? Пусть отдохнёт. Его тоже всё это вымотало.
А в это время…
В этот самый момент, когда Кристина впервые прикладывала Алису к груди, Михаил прикладывался к чужим губам.
Когда она засыпала на минуту, обнимая свёрток с новым сердечком, колотившимся, как у ёжика, он разрывал одежду на другой женщине — в их квартире, в их постели.
Когда Кристина впервые называла мужа папой вслух — «Алиса, смотри, папа скоро придёт» — Михаил закатывал глаза от удовольствия, а его любовница стояла перед ним на коленях, охотно работая языком и заглатывая лучше любой бабы с трассы.
Ему просто было «стрессово». Просто нужно было выдохнуть. Просто одна ночь мимолетной страсти. Пока жена не в состоянии. А она ещё долго будет не в состоянии ублажать его так, как он привык, как он любит.
Он ведь был уверен: Кристина никогда не узнает.
* * *
Сначала — запах. Я учуяла его не сразу. Подумала, что глючит после родов. Ну, мало ли что.
Не мой. Не его… Не запах детского крема или стирального порошка. Это был насыщенный женский аромат — резкий, сладкий, как у продавщиц парфюмерии, которые обрызгивают тебя с порога. Он впитался в воротник его рубашки, в подкладку куртки. Я понюхала — раз. Второй. Потом постирала.
И… промолчала.
Потом были сообщения. Нет, их не было. Совсем. Даже от меня. Он всё подчистил. Слишком подчистил. До чистоты маниакального уровня.
И он стал смешным до ужаса. Настолько неловким, что я смеялась уже внутри. Когда человек врёт — это видно. Но когда он ещё и путается в собственных репликах, оговаривается, говорит: «Ты же не любишь жасмин», — хотя я обожаю жасмин, — тогда ты понимаешь: он не с тобой говорит. С ней.
Я не устраивала сцен. У меня не было на них сил — а уж тем более желания. Все мои часы были посвящены Алисе. Малышка кричала ночами, моя грудь болела, я спала по три часа в день.
Я молчала, затаившись. Наблюдала. За Мишей.
А однажды — это было почти ровно через месяц после родов — я искала зарядку в ящике комода и наткнулась на старый планшет. Мишин. Он давно им не пользовался — даже пароль не менял. Чисто из женского любопытства — кто его отменял? Просто включить сериал или музыку тихо фоном. Что