Отелло фыркнул, а зимний ягненок недоверчиво глядел на него снизу вверх. «Думай о скользком следе улитки на траве, думай о времени, которое тебя ждет», – наставлял голос.
Баран собрался с силами.
– Справедливость – это когда можно скакать где хочешь и пастись где хочешь. Когда можно идти своей дорогой. Когда за свой путь можно бороться. Когда никто не встает у тебя на пути. Вот что такое справедливость! – К Отелло внезапно пришла абсолютная уверенность.
Зимний ягненок наклонил непропорционально большую голову вбок. Вокруг его ноздрей клубилась то ли насмешка, то ли благоговение.
– И у Джорджа встали на пути? – спросил он.
Отелло кивнул.
– На пути в Европу.
– А может, это Джордж хотел перейти другим дорогу и они боролись? Это было бы справедливо!
Отелло поразился, как хорошо его понял зимний ягненок, и задумался.
– Джордж никому не переходил дорогу, – наконец произнес он.
– А вдруг перешел! – повторил зимний ягненок. – Может, он не мог по-другому. Иногда приходится вставать на пути и воровать, потому что добровольно никто ничего не отдает. Кто виноват, что никто не хочет отдавать свое добровольно?
– Бог! – не раздумывая выпалил Отелло.
– Длинноносый? – уточнил зимний ягненок. – Почему?
Но Отелло уже галопом умчался в воспоминания и не слышал его. Отелло видел сквозь все новые и новые заборы. И тут: снежинки. Первый снег Отелло. Но вместо того чтобы восхищаться, ему пришлось гарцевать за Клоуном и пытаться стащить платок у него из кармана. И вдруг Клоун споткнулся. Просто так. В этом не было ничьей вины. Дети в теплых куртках и шапочках засмеялись. Отелло знал, как Клоун реагировал, когда над ним потешались.
Пинок, который Клоун дал Отелло, поднявшись на ноги, был не постановочный.
– Почему овце приходится работать в Рождество? – спросил какой-то ребенок. – Это несправедливо!
Какая-то женщина засмеялась.
– Ну конечно, справедливо! Бог повелел зверям служить человеку. Так устроен мир.
Отелло сердито фыркнул. Так устроен мир! Рядом с ним фыркнул зимний ягненок, нелепая маленькая копия его собственной ярости. Затем ягненок дерзко взбрыкнул ногой и неловко поскакал по лужайке. Отелло огляделся.
Горизонт окрасился в розовый, цвет мордочки мартовского ягненка. Внезапно Отелло заметил в стороне деревни черный силуэт овцы. Он замер. Через несколько секунд на утреннем горизонте нарисовались другие овцы. А между овцами высоко и четко шагала фигура в панаме. Пастух Габриэль гнал свое стадо на их выгон.
8
Зоре никто не отвечает
Появилась белая бабочка – молочная танцовщица, кусочек шелка, развевающийся на ветру. Шелк делали из гусениц, полчищ ползучих земляных червей. Их варили и крали их шкуры, а овец стригли. Пока ткань была белой и согревала, всем было плевать, что натягивать на голую кожу – шерсть или сок червя. Все хотели быть беленькими, как ягнята, и в то же время они этого не выдерживали, красили ткань и воняли. Но нагота оставалась, это было тайной, обнаженной тайной. Люди представали перед вещами обнаженными, во власти вещей, преданные вещам и предающие вещи.
Что же было на этот раз? Лопата, не так ли? Лопата! Воспоминание сотрясло его. От смеха. И все же в левое заднее копыто закралась звенящая тоска.
Стоял погожий денек, он тонул в зелени. У белой развевающейся тряпки не было ни единого шанса против зелени. Его обдавало со всех сторон, и воздушный певец охотно погружался в это благоухание. Зелень простиралась до горизонта и до самых небес. Зелень – песнь безрассудства. Расти, беспрерывно расти без цели и смысла и подбивать всех живых существ последовать своему примеру. И они следовали примеру. Зелень была лучшей заповедью на свете.
Внезапно на горизонте легко и еле заметно появился другой голос: маленький красный напевал свою песенку сквозь неистовство мира, блуждающий мак, горячее дыхание тяжело ступало по проселочной дороге – обдуманно, решительно. Только дурак мог не обратить внимания на красный. Сопя, он выпрямился и начал вглядываться сквозь высокую траву. Ворона вспорхнула у него со спины.
По проселочной дороге спускалась женщина. Ее лицо закрывала соломенная шляпа с очень широкими полями, отбрасывающими острую тень аж до самой шеи, но было видно, что женщина молода. В руке она несла чемодан, и несла она его без труда. Лишь молодая женщина осмелилась бы надеть такое красное платье, кроваво-красное от плеч до икр. Перед ней бежал свежий мощный запах, укрепленный землей и по́том здорового человека. В такой запах влюбляются.
Молодая женщина остановилась. Чемодан она поставила прямо посреди дороги. Не очень умно. Из зелени откуда ни возьмись могла возникнуть машина и впечатать ее красное платье в асфальт. Он сам на дорогах не рисковал. Придорожные пустыни, глотатели звука. Женщину, казалось, это не заботило. Но она-то была высокой и возвышалась над зеленью. Огонь и разум. Трава склонилась бы перед ней. Правое запястье было обмотано платком. Она провела им по щекам. Затем посмотрела на небо, и он смог увидеть ее лицо. Лишь на секунду, потому что острая тень тут же упала на глаза и нос по направлению к красному. Она нагнулась и что-то достала из чемодана. Карта местности. Значит, чужачка, а не вернувшаяся домой. Или можно вернуться домой на чужбину? Можно ли вообще вернуться домой? Здесь ее место, она повелительница зелени, это ясно. Но что скажут бледные? Те, кто сидел в деревне и разрубал на части воспоминания?
Она выругалась. Красиво ругалась, как погонщик скота. А потом засмеялась. Странный звук – этот ее смех. Пронзительный, как блеяние, и ни для кого не предназначавшийся. Неестественный звук.
Женщина вновь подняла чемодан, да так пружинисто, что стало понятно: на землю она его поставила не от усталости, а для раздумий. Продуманная женщина. Она сошла с дороги. Внезапно.
Еще чуть-чуть, и она бы наткнулась на него в высокой траве. Сойти с асфальта, не моргнув глазом и не поведя бровью! Большинство людей колеблется, прежде чем сойти со своей дороги. Они недоверчивы и мягколапы, словно земля полна рытвин, и их первые шаги всегда как по грязи. А женщина сошла с пути как овца: решительно, верно следуя чутью. Она прислушалась к своему носу и теперь, по-овечьи мудро направившись в сторону деревни. Она не дала дороге сбить себя с пути, она была умной женщиной. Бледные у нее еще попляшут, будут по кругу размахивать лопатой. Такому можно только порадоваться.
* * *
Овцы всегда были уверены, что Габриэль – отличный пастух. Одна