А еще Габриэль знал, как делать овцам комплименты. Не словами, как Джордж (крайне редко), а одним лишь немигающим взглядом голубых глаз. Этот взгляд ласкал овечью душу и заставлял колени подкашиваться.
Овцы возлагали большие надежды на пастуха Габриэля.
Пока, однако, ничего особенного не произошло. Собаки Габриэля быстро собрали их в кучу, а Габриэль пересчитал. Не издав ни единого звука. Собаки Габриэля не лаяли. Никогда. Они лишь пристально смотрели на овец. Этого взгляда было достаточно, чтобы нагнать холодный волчий страх от копыт до позвоночника.
Впоследствии им казалось, что их и вовсе не пасли. Краткий неуютный миг – и вот они, словно подгоняемые невидимой рукой, сгрудились возле Габриэля. Короткий взмах ладони – и собаки исчезли.
Габриэль стоял перед пастушьим фургоном неподвижно и беззвучно, словно дольмен. Он обводил их взглядом голубых глаз, всех до одного, словно желая что-то о них разузнать. После каждой овцы он еле заметно кивал.
Большинству овец показалось, что кивок был ободрительным. Габриэль их оценил и счел хорошими. Волнующе. Они немного гордились – пока Отелло не испортил им настроение.
– Он нас пересчитал, – раздраженно фыркнул он. – Просто пересчитал. И все.
Отелло, в отличие от остальных, не радовался новому пастуху. Он держался в стороне и гонял в голове мрачные мысли.
Укротитель. В глазах Отелло сверкнула старая ярость. Он тут же его раскусил: те же сдержанные жесты, знакомая скука в глазах. Известное коварство под маской дружелюбия. Жуткий Клоун тоже был укротителем, с сахаром, голодом и медленной пыткой. Он вселил в Отелло ярость, и Отелло удивился, что эта ярость все еще сидела в нем, свежая и нетронутая.
Но он не поддастся ярости так просто. Теперь уже нет. Он вспомнил день, когда научился одолевать ярость терпением.
Однажды Клоун забыл сразу закрыть дверь загона. Он нагнулся к ящику с реквизитом и повернулся к Отелло задним местом. Отелло жадно уткнулся носом в сено, но не отводил глаз от зада клоуна.
Он забыл о сене.
Он опустил рога.
В тот момент он впервые услышал голос. Удивительно мрачный, вкрадчивый, в котором таилось многое.
– Осторожно, Черный! – сказал голос сзади него. – Твоя ярость уже пригнула рога, залила кровью глаза, и, если ты не будешь осторожен, она поскачет впереди тебя.
Отелло даже не обернулся.
– Ну и что, – фыркнул он. – Ну и что?! Почему бы и нет? Разве он не заслужил?
За окном порхала ворона.
– Ты этого не заслужил, – наставлял голос. – Как ты думаешь, на кого набросится твоя ярость? Не на него, затравщика страха, погонщика ужаса, нет. На тебя она набросится, эта пылающая ярость, – и ты не устоишь, если она разгонится.
Отелло лишь фыркнул.
Рога его были опущены, взгляд направлен на Клоуна.
Но он не бросился.
– Ну и что, – снова фыркнул он.
Голос не ответил.
Отелло развернулся. Позади стоял седой баран с мощными рогами. Баран в расцвете сил. Вожак, под густой шерстью – мышцы, сухожилия и статность. Янтарные глаза в темноте загона горели кобольдским огнем. Отелло смущенно отвел взгляд.
Клоун вынырнул из ящика с реквизитом, захлопнул дверь загона и ушел. У Отелло от разочарования весь мир закружился под ногами. Внезапно незнакомый баран подошел и уткнулся в него носом. Он странно пах, многими вещами, которых Отелло не понимал.
– Подумаешь! – прошептал Седой прямо ему в ухо. – Что нос повесил, как каплю на ветке? Если бы твоя ярость вырвалась, он бы узнал тебя, от рогов и глаз до самого сердца. А сейчас не знает. У тебя преимущество. Все, чего он не знает, – твое преимущество. Найти слабые места. Старая игра. – Баран резко развеселился.
Отелло дернул ушами, пытаясь разогнать слова, повисшие вокруг него в темноте. Но Седой не давал ему перевести дух.
– Забудь о ярости, – сказал баран. – Думай о скользком следе улитки на траве, думай о времени, которое тебя ждет.
– Но я в ярости! – воскликнул Отелло, лишь бы что-то сказать.
– Борись! – ответил баран.
– Как я могу бороться, если он все время держит меня взаперти? – Отелло фыркнул. Теперь, когда ему стало по-настоящему интересно, Седой вдруг начал отвечать односложно, как недовольная овцематка. – Это не поможет!
– Думать поможет! – заявил баран.
– Я думаю, – ответил Отелло. – Я думаю днем и ночью.
Это не совсем соответствовало истине, потому что по ночам он в основном без задних ног спал в углу загона. Но ему хотелось произвести впечатление на незнакомого барана.
– Значит, ты думаешь не о том! – сделал вывод баран, не слишком впечатлившись.
Отелло молчал.
– О чем ты думаешь? – спросил баран.
– О сене, – робко признался Отелло.
Как и следовало ожидать, баран неодобрительно покачал головой.
– Думай о блестящем мехе крота, думай о звуке ветра в кустах и об ощущении в животе, когда бежишь со склона. Думай о том, как пахнет дорога перед тобой, думай о свободе, которую приносит ветер. И больше никогда не думай о сене.
Отелло взглянул на Седого. В животе появилось странное ощущение, но не от голода.
– Если хочешь попроще, – сказал Седой, – то думай обо мне.
* * *
Отелло подумал о Седом, и ярость вернулась туда, где ей и место, – обратно в четыре рога. Он потряс головой, отгоняя старые мысли. Овцы все еще смотрели на него в изумлении.
– Он нас пересчитал, – угрюмо повторил он. – Просто пересчитал.
После слов Отелло им тоже так показалось. Они были разочарованы. Но настроение быстро улучшилось. Если у Габриэля простое пересчитывание было таким дружелюбным и таинственным, то можно лишь представить, какими захватывающими будут важные вещи типа наполнения кормушек, разбрасывания сена и кормления репой. Или чтение вслух. Овцам было очень интересно, что же Габриэль им прочтет.
– Стихи, – вздохнула Корделия.
Они не знали точно, что такое стихи, но это наверняка что-то прекрасное, потому что мужчины порой читали Памеле стихи под луной, а Джордж, который ни разу в жизни не сказал о Памеле доброго слова, переставал ругаться и вздыхал.
– Или что-то о клевере, – мечтательно протянул Моппл.
– О море, небе и бесстрашии! – воскликнула Зора.
– Точно не об овечьих болезнях, – заявила Хайде. – А ты что думаешь, Отелло?
Отелло молчал.
– Он будет читать громко, громко и отчетливо, как полагается, – сказал Сэр Ричфилд.
– Он объяснит нам новые слова, – предположила Корделия.
Их любопытство росло. Ну что же, что же прочтет им Габриэль? Им не терпелось дождаться вечера.
– А почему бы