Перед ней стояла целая корзинка сконов, аккуратно прикрытая салфеткой от мух, но овцы все равно чувствовали запах. Женщина окунула скон сначала в жидкие сливки, а потом в красный джем. Она взяла чайник, налила чай в пластиковый стаканчик, бросила туда два кусочка коричневого сахара и добавила сливок. Сконы, джем, сахар, сливки и чай были разложены на огромном пестром покрывале в клетку. Кроме того, на нем лежали бутылка апельсинового сока, сливочный сыр, песочное печенье, тостерный хлеб, баночка майонеза и салат из помидоров с петрушкой. Само покрывало немного залезло на овечий выгон недалеко от скалы, к счастью, в том месте, где самые вкусные растения уже общипали. Кричащие цвета пугали овец. Они и без того нервничали, потому что Габриэль после летнего танца в погоне за сорокой оставил их одних.
Немыслимые ароматы витали над выгоном и ласкали ноздри. Овцы держались на безопасном расстоянии, но с нескрываемой жаждой следили за корзинкой сконов и салатом из помидоров.
На краешке покрывала сидела сердобольная Бет – черный комок неуютности с тонкими запястьями и безупречно гладкой прической – и старалась занимать как можно меньше места своей пышной юбкой. Она ничего не ела, но то и дело подносила руку к груди и хваталась за маленький блестящий предмет. Когда она так делала, баночка майонеза покачивалась.
– Вера. – Она вздохнула. – Вера не может быть простой.
– Собственная не может. А вот с чужой все очень просто. – Незнакомка засмеялась. Уже второй скон окропили сливки. – Угощайтесь! – предложила женщина.
Бет упрямо покачала головой. Она перевела взгляд на дольмен.
– Вам нужно поесть, – сказала женщина, – есть полезно. Вы ведь мало едите, – добавила она, окинув взглядом тощие волосатые руки Бет.
– Да, – ответила Бет твердым голосом, – я мало ем. Я живу рядом с кафе, где торгуют навынос. Когда каждый день смотришь, как люди бездумно набивают брюхо, вместо того чтобы думать о спасении души, то аппетит пропадает.
Женщину слова Бет не слишком впечатлили, и она от души откусила скон.
– Знаете, что самое странное? – продолжила она не очень разборчиво, потому что еще не дожевала. – Знаете, когда люди начинают думать, что сюда приезжает весь мир? Если им внушить, что тут полное уединение! Это их убеждает. Уединение – вот чего все ищут. Если какое-то место уединенное, то множество людей приедет им насладиться.
Бет непонимающе уставилась вперед. Баночка майонеза закачалась. Мод подумала, как же неприятно пахнет Бет. Резко и приторно. Она пахнет долгим голодом. Она пахнет ранней смертью. Она портила Мод все удовольствие от аромата пестрого покрывала.
– Но я все же не понимаю, почему вы так беспокоитесь. – Женщину в красном, казалось, не волновали вонь и молчание Бет. – Здесь ведь как в сказке. Любому здесь будет хорошо.
– Мне нет, – ответила Бет. – Никто в Гленнкилле не чувствует себя хорошо. Тут произошли страшные вещи. Нельзя мне такое рассказывать, я же должна убедить вас остаться. Но я все равно расскажу. Меня не запугать. Господь на моей стороне.
– Страшные вещи? – беззаботно переспросила незнакомка. – Тем лучше. Люди обожают страшилки. Язычники замучили святого? Чудесно. Святые столкнули в море язычника? Еще лучше! Преступления – верный способ развития туризма.
Красная женщина ловко управлялась со словами. Корделия восхищенно заслушалась. Эта женщина была полна историй.
Бет издала булькающий звук. Он был похож на подавленное хихиканье, но, судя по лицу Бет, она отчаянно пыталась спрятать всхлип.
Женщина заметила это и посерьезнела.
– Ой, вы имеете в виду убийство? Простите, я не знала, что это произошло здесь. – Женщина отложила надкушенный скон на покрывало.
– Это произошло здесь, – ответила Бет могильным голосом. Баночка с майонезом снова закачалась.
– Ваш родственник? Друг? – Голос Красной теперь звучал мягко.
Бет тряхнула плечами.
– Не родственник. И уж точно не друг. Он бы от такого предположения расхохотался. Он всегда смеялся надо мной. Но мы вместе ходили в начальную школу здесь, в деревне. Ужасная смерть, языческая.
– Я читала об этом в газете, – задумчиво произнесла красная женщина. – Лопатой. Нехорошо. Но о туристах все равно не стоит беспокоиться. Хорошо бы, конечно, кого-нибудь задержать. Подозреваемые уже есть?
Красная потянулась к салату из помидоров. По отаре прокатился тихий стон. Салат интересовал их больше всей еды на покрывале, вместе взятой. Они надеялись, что женщина объестся сконов и оставит салат нетронутым. Теперь же дело выглядело плохо.
– Поговаривают, что из-за денег, наркотиков и даже вещей похуже. – Бет покраснела. – Но это не самое страшное. Страшнее всего, что здесь, по Гленнкиллу, ходит человек… – Ее голос сорвался на тон выше и звучал уже совсем не как голос Бет. Овцы вздрогнули и нервно зашевелили ушами. – С виду такой же человек, как все остальные, а внутри – дикий зверь, разъедаемый болезнью души, таким безбожием, таким отчаянием…
Бет посмотрела прямо в глаза незнакомке, а незнакомка бесстрашно взглянула в ответ. Затем она засунула вилку в миску с салатом и достала крошечную помидорку. Овцы удивились. Они еще никогда не видели таких маленьких томатов. Даже помидорчики в огороде Джорджа (Джордж не добился особого успеха в их разведении) были гигантами по сравнению с этим томатом-малышом. Но пах он как большой. В прошедшем времени – он с пугающей скоростью исчез за безупречными зубами красной женщины.
Теперь, когда Бет начала говорить, ее уже невозможно было остановить.
– Поймите, это было убийство не из корысти. Не такое, как показывают по телевизору. Там, где речь идет о власти или о деньгах. Я долго об этом размышляла. Я просто это чувствую. Знаете, я раздаю брошюры, чудесные тексты о Благой вести, и, когда долго этим занимаешься, начинаешь разбираться в людях. Пусть смеются надо мной сколько угодно, но у меня есть чутье. – Голос Бет, который теперь звучал совсем не как голос Бет, дрожал. В отличие от руки женщины, которая подносила ко рту вилку уже с двумя помидорами. – Я бы могла рассказать вам… В таком убийстве речь идет о душе, вот что я могу вам сказать. Речь о чувстве вины. Кто бы это ни совершил, он прекрасно знал, где добро, а где зло, но у него не хватило сил поступить правильно. Так ужасно, когда собственную слабость приходится вырезать из себя ножом. Ножом… Но слабость остается, и однажды человек просто не видит иного выхода, кроме как уничтожить сильное. Разрушить то, чего не можешь достичь, – вот самый страшный грех