Очкастый взглянул на Бет с недоумением.
– Прошу прощения, – обратилась к нему Бет. – Я бы хотела кое-что сказать.
– Обязательно сейчас? – прошипел Очкастый сквозь зубы.
– Да, – ответила Бет.
– Уважаемые дамы и господа, – снова громко объявил он. – Мы прерываем представление для сообщения от благотворительной организации.
Он приглашающе махнул рукой, но Бет не стала подниматься на помост. Она уселась на край сцены, а затем пригладила пальцами юбку и платок.
– Джордж, – сказала она. – Я хочу рассказать вам кое-что о Джордже.
* * *
В зале стало тихо-тихо. Трюк с привлечением внимания, который толком не удался ни овцам, ни Очкастому, Бет выполнила без труда. При этом она не показывала номеров, просто сидела на краю сцены и говорила. Порой она начинала болтать ногами, иногда бережно разглаживала платок.
Похоже, платок был ей очень дорог, хоть и вонял. Сначала она вообще не говорила о Джордже, только об этом платке.
– Я подарила его Джорджу, – протянула она. – Очень давно. Целую вечность назад. Было так легко. Я всю ночь его вышивала. Я сразу точно знала, как все будет выглядеть. И утром мне казалось, что я могу летать, что угодно сказать, что угодно сделать. Все было так… – Бет умолкла, возможно, чтобы поймать свой голос, который становился все мягче и мягче и мог в любой момент исчезнуть. – …хорошо.
Люди начали перешептываться.
– И вот момент настал, но я ничего не сказала, просто молча сунула платок ему в руку. Он смотрел на меня в недоумении, а я ничего не смогла сказать и сделать. Больше никогда. И вновь увидев платок, я поняла: вот в чем я больше всего виновата – не в другом.
Овцы увидели, что от затылка по позвоночнику Бет пошел мороз. Свет прожекторов внезапно стал ледяным.
– В позапрошлое воскресенье поздно вечером ко мне в дверь постучали. Я еще не спала, поэтому открыла, и передо мной стоял Джордж. Я начала рассказывать ему о Благой вести, как при любой встрече. Я всегда говорила с ним о Благой вести. – Бет грустно покачала головой. – Но в этот раз все было по-другому.
«Бет, – сказал он очень мягко. – Послушай. Это важно». У меня подкосились колени, так ласково он это сказал. Я замолчала, и он зашел внутрь. Все было почти так, как я когда-то себе представляла. Но у него на уме, разумеется, было нечто иное.
«Я пришел попрощаться», – сказал он.
«Конечно, – сказала я и отважно улыбнулась. Тогда это показалось мне отважным, но сейчас я понимаю, что просто струсила. – Конечно. Европа зовет».
«Нет, – ответил он. – Не Европа».
Я тут же все поняла. Я даже умилилась, что так быстро его поняла. Но, естественно, я не знала, что ответить. А потом он рассказал, зачем ко мне пришел. Я уже точно не помню, что произошло затем. Только то, что без конца умоляла его передумать. Но он настаивал на своем. Он всегда был упрямым.
Тонкие пальцы Бет чертили узоры на грязном платке.
– «Ты ведь так ждал поездки в Европу», – сказала я.
«Да, – ответил он. – Ждал. Как-то даже до сих пор жду. Но я боюсь, Бет. Я больше не могу. Уже слишком поздно».
Бет так дрожала, что пальцы уже не могли чертить узоры. Руки сцепились в замок, будто в поиске поддержки, ладони переплелись и гладили одна другую, словно пытаясь друг друга успокоить.
– Я не могла его подбодрить. И тогда я решила помочь ему совершить задуманное. Когда я представила, что иначе они не смогут его похоронить… – Голос Бет словно заблудился в лесу, задрожал и на секунду остановился. – Я предложила пойти вместе, но он не захотел. «Через час на лугу, – сказал он. – Все уже будет кончено». Я пришла под проливным дождем. Он уже был мертв. Если бы я не смогла пойти ради него на такое, думала я, то чего стоит моя?.. – Бет улыбнулась с влажными глазами, и овцы удивились. Но тут улыбка исчезла, как дождь в песке. – Ох, – вздохнула она. – Это был ад. А следующие дни… Все было неправильно, такой страшный грех, и все же, все же…
– Но почему? – раздался хриплый голос из первого ряда, почти шепот, но в напряженной тишине его все равно было отлично слышно.
Впервые за время речи Бет подняла глаза.
– Почему… так? – еще тише прохрипел Хэм.
Бет взглянула на него раздраженно.
– Не знаю почему. Он сказал, что непременно лопатой. «Им будет над чем поломать голову», – сказал он. Я не смогла его отговорить. Это было ужасно.
Хэм покачал головой.
– Я не о лопате. Я о Джордже.
– Разве так трудно понять? – воскликнула Бет. Она вдруг стала выглядеть уязвимой в своем гневе, как молодая овцематка, защищающая первенца. – Когда я подарила ему платок, я чувствовала себя так же. Порой надежда такая большая, что человеку становится трудно ее выдерживать. А страх еще больше. Он так долго ждал Европы. Возможно… возможно, ему просто не хватило мужества проверить, справится ли он.
– Но…
Бет не дала ему вставить слово.
– Разве это так неожиданно? Неужели я одна заметила, как он был одинок? Вечно один, только он и овцы. Конечно, он всегда надо мной подшучивал, но я заметила, как он постепенно отстранялся, шаг за шагом приближаясь к черноте…
Овцы недоуменно покосились на Отелло. Вид у вожака был растерянный.
Бет вздохнула.
– И это так долго продолжалось! Семь лет назад, когда я вернулась из Африки, я поняла, что ему стало совсем плохо. Не знаю, что тогда произошло, да и знать не хочу. Но с тех пор он был не в ладах с людьми – да и с Богом тоже. Сначала я думала, что это как-то связано со мной, с моим отъездом, но то говорило мое тщеславие. Чего я только ему не внушала! Но он меня не слушал. И единственное, что я всегда хотела ему сказать, я так и не произнесла. Теперь это очень просто.
Это прозвучало так, словно Бет и Джордж говорили о смерти Джорджа. Но откуда он мог знать, что умрет? И почему тогда не убежал?
В словах Бет не было никакого смысла. Овцы испытали странное ощущение: они понимали все слова, слова были простыми – «жизнь», «надежда» и «одинок», – но смысла их они не понимали.
В какой-то момент овцы перестали слушать. Сложно вникать в суть слов, смысл которых не понимаешь. Вскоре голос Бет они воспринимали как тихий печальный напев.
Они разочарованно потрусили в темноту, в закуток к другим овцам.
– Так кто же убил Джорджа? – не выдержал Моппл.
Никто не ответил.
И тут овцы услышали фырканье.