– Точно. Но ты сделала неудачный выбор. У потерпевшего оказался не череп, а ячная скорлупа. Врожденный физический дефект, один случай на миллион. Любой другой на его месте провел бы пару дней в больнице и оклемался, но этот умер. И то, что у него изначально имелся дефект, не имеет никакого значения. Это все равно квалифицируется как убийство. Умышленное или непредумышленное, в зависимости от обстоятельств, но убийство.
– Звучит разумно, – заметила я. – Это справедливо по отношению к тому, кого ударили дубинкой.
– Согласен. И большинство людей, наверное, согласились бы. А теперь давай рассмотрим другой сценарий. Предположим, потерпевшему необходимо переливание крови. Если сделать его, он выживет. Врачи готовы немедленно оказать помощь. Но он из секты свидетелей Иеговы, а потому наотрез отказывается от переливания крови. И умирает. По-твоему, справедливо судить нападавшего за убийство?
– Не уверена. Потерпевший сам виноват, повел себя неразумно.
– Потерпевший вовсе не обязан поступать разумно, – возразил Эдвард. – Он может быть каким угодно сумасшедшим. В общем, каждый случай уникален, в любом деле полно нюансов, – заключил он и посмотрел на меня сквозь стакан с виноватой улыбкой, как будто стыдился своего энтузиазма. – Ну что, достаточно интересно?
– Ага.
– Элисон говорила, что ты пропустила год, – сказал Эдвард, и я мысленно поблагодарила подругу за подобную формулировку: она оставила этот временной промежуток пустым, чтобы я сама могла заполнить его по собственному усмотрению. – И как ты его провела?
– Довольно бестолково. Немного попутешествовала. Таиланд. Гоа, разумеется.
Он наклонил голову и долго вопросительно смотрел на меня.
– Нет, вру, на самом деле довольно дерьмово. Я лежала в больнице. Пришлось взять паузу.
Я думала, Эдвард начнет расспрашивать меня, что случилось, сразила ли меня болезнь, или, может, это был несчастный случай. Похоже, никто не верил, что бывает и то и другое сразу. Но он просто поставил стакан на стол и заглянул мне в глаза:
– Сочувствую, что тебе пришлось пройти через это.
Что-то в его сдержанности побуждало меня рассказать ему больше.
– Такова жизнь, – продолжила я со всем легкомыслием, на какое только была способна. – В ней мало забавного.
– А что ты скажешь насчет смерти?
– Я хотела умереть, но не особенно преуспела в этом.
– Рад слышать.
– Теперь мне намного лучше, – заверила я его. – Так сказать, замок со шкафчика снят.
– Хорошие новости. Через месяц ты уезжаешь в университет, верно?
– Да, в Йорк.
Стоило мне это произнести, как тут же подкралась непрошеная мысль, что Йорк очень далеко от Оксфорда.
– Элисон говорила, что ты изучал английскую литературу. Ты любишь читать, Эдвард?
– Ох, терпеть не могу. Ненавижу все эти романы, поэмы. – Он взглянул на меня, изумленно подняв брови. – Честное слово. А ты что предпочитаешь читать?
Ты скоро поймешь, Найджел, что подшучивать над книгами мне труднее всего. Я ответила ему, что мне нравится почти все: Джуди Блум, Генри Джеймс, Джефри Чосер и Сильвия Плат. Я одинаково люблю и Хемингуэя, и Фолкнера. Я сказала, что мои родители были преподавателями английского, стараясь при этом сдержать гордость, и поспешила перевести разговор на другую тему, снова перейти к непринужденной болтовне. Эдвард усмехнулся, но по-доброму и даже, как мне показалось, с некоторым удовлетворением.
– Ты сдал литературу на отлично? – спросила я.
– Да. На самом деле это было здорово. Я скучаю без нее. В моем выпуске литературу сдавали только трое, так что я в каком-то смысле уникум.
– Неужели всего трое?
– У нас была хреновая школа. Вернее, мне нравилось туда ходить. Всех друзей я приобрел там. Но для образования ее оказалось маловато.
– А почему ты решил изучать право, если так скучаешь по литературе?
– Я первый в нашей семье, кто поступил в университет. «Туда идут не для того, чтобы романы читать», – строгим голосом проговорил Эдвард, явно изображая кого-то из родственников, а потом пожал плечами. – Кроме того, мне хотелось бы со временем получить работу.
– Можно три года читать книги и все-таки получить работу.
– Правда? Я думал, это просто слухи.
– Можно устроиться даже лучше, чем после юридического.
– Ладно, не стану спорить. А кем же в таком случае хочешь быть ты?
– Когда стану взрослой? – Я не любила делиться планами на будущее, но не потому, что они были несбыточными, а потому, что не желала показаться излишне самоуверенной. – Я хочу стать драматургом.
– Представляю себе.
– Это не смешно.
– А я и не шучу. Мне кажется, Изабель, если ты что-то решишь, то непременно своего добьешься. Ты уже пробовала сочинять?
– Было дело, еще в школе.
Я проверила выражение его лица, опасаясь, что Эдвард смотрит на барменшу или на улицу за окном. Но он ждал продолжения. Его спокойные голубые глаза, казалось, не способны были ничему удивляться.
– В этой пьесе были два действующих лица. Бывшие одноклассники. Они встретились через десять лет, и один из них, как выяснилось, все время издевался над другим. Наверное, это была история о том, как люди меняются ролями. Что-то вроде мести, но не так прямо в лоб. И все равно у меня вышло не особенно удачно. В конце концов я даже не пошла на спектакль. Все обернулось каким-то ужасом, и часть выручки за билеты ушла на благотворительность, в поддержку душевнобольных, а меня потом все жалели. Не думаю, чтобы кто-то вообще понял, о чем была пьеса.
– Тогда я не стану тебя жалеть. Но все-таки скажу, что звучит это довольно хреново.
– Хочешь выпить еще? – предложила я. – Давай теперь я угощу.
– Я и сам могу купить.
– Да ладно тебе. Я как-никак продавец книг, а ты торгуешь вином.
Мы с ним еще долго болтали. Бар постепенно заполнялся посетителями. Звучали песни не первой свежести, под которые мы когда-то танцевали с Элисон и Линдси. Под больничной койкой я хранила коробку с дисками, у меня был кое-какой культурный капитал.
– Согласись, это лучший кавер всех времен и народов, – сказала я, когда зазвучала песня «Always on My Mind».
– Лучший кавер всех времен и народов – это «Proud Mary», – ответил Эдвард.
Я смущенно призналась, что считала оригиналом версию Тины Тёрнер. А уж когда я сказала, что мне нравится «Cure» [2], Эдвард и вовсе расхохотался.
– Еще бы тебе не нравилась группа с таким названием, – сказал он.
Было еще светло, когда в восемь вечера мы вышли из бара и, сохраняя дистанцию, прошвырнулись по Пикадилли-Гарденс, мимо ранних гуляк, бездомных собак и офисных служащих с закатанными рукавами, стоявших группками возле баров.
– Это мое любимое время дня, – сказала я, и, хотя это прозвучало ужасно банально, Эдвард кивнул и не стал возражать.
Мой поезд отходил первым. Эдвард проводил меня до платформы, и мы