У меня перед глазами все двоилось, расплывалось и наконец слилось в единую картинку: лицо Ника. Озадаченное, печальное, красивое.
Я коротко ему кивнула – это все, на что я была способна, – и каким-то образом мне удалось добраться до кровати, прежде чем я отключилась.
Я не спала. Я не потеряла сознание. Я могла видеть, хотя перед глазами висело что-то вроде затемненного экрана. Я дрожала, пропитывая простыни холодным, липким потом, – отбившийся от стада ягненок, балансирующий на краю обрыва. Еще одно движение – и я отправлюсь в свободное падение. Всю ночь я лежала в постели, прокручивая в голове события моей жизни в Вудленде.
Мое все.
(Спасение мистера Фрэнсиса.
Статья и Ник в «землянке».
Кэм, Кэм и Кэм.
Мороженое и порезанная рука, больница и Сим. Эван.
Сим+Эван.
Поцелуи на подъездной дорожке и кино,
пируэты с Софи,
школа и внезапно нахлынувшие чувства Ника в продуктовом магазине,
его признание отцу.
И во всем,
во всем этом
была замешана я. Мой мозг. Мое предвидение.
Я слишком часто вмешивалась,
и этого было недостаточно.)
Когда утренний свет проник в дом сквозь безупречно чистые окна, вымытые Эваном, я попыталась понять, что не так. Почему мне казалось, что мой мозг пытается воткнуть воображаемый электрический шнур в миску с пудингом? Я не могла этого понять – и не могла ни в чем разобраться. Перед глазами проносились вспышки воспоминаний, но они были… бледнее, что ли?
Я потерла виски и вздохнула.
Когда я была маленькой, мне снился повторяющийся сон, в котором я бежала по деревянной винтовой лестнице, и, стоило мне убрать ногу со ступеньки позади себя, она падала. Исчезала. Если я останавливалась, останавливались и ступеньки. Если я ускорялась, они падали быстрее. Они были бесконечны, устремлялись к небу и проваливались, как западающие клавиши пианино.
Именно это происходило сейчас в моей голове.
Осознание того, что случилось с моей мамой, заперло что-то внутри меня. Украло мой дар, опрокинуло банку с жевательными шариками, превратив все, что я раньше умела, в огромное, бесконечное слепое пятно. Как только Ник рассказал мне о том, что с ней произошло, кто-то щелкнул тумблером: «вкл.» – «выкл.».
Все, что у меня было, что делало меня… мной. Все, с чем я боролась всю свою жизнь. Все радость и боль, любовь и обида
(и все мои жевательные шарики)
исчезли.
Оставив меня, дочь без матери. Ту, что знала, почему ее мать ушла, но не почему она ее бросила.
* * *
Мир был ужасен.
Как люди могли так жить?
Я ехала в школу на машине Эвана и всю дорогу не позволяла стрелке спидометра преодолеть отметку сорок километров в час. Я вся обратилась в слух и слушала шорох шин, трущихся о грязь и гравий. Мое восприятие будущего было подобно дымке – я чувствовала, что там что-то горело, но огонь уже потушили. У меня больше не было страховки в виде знания своего будущего, тем более что я не знала, изменился ли мир из-за того, что я сказала или сделала. Я не знала, разобью ли машину, собью ли оленя, кончится ли бензин – ничего не знала.
Неужели люди действительно так живут?
Я въехала на территорию школы и припарковалась в дальнем углу, там, где парковочные места были пошире. День был пасмурным. Листья за ночь осыпались. Я поплотнее застегнула куртку, краем глаза наблюдая за людьми, или машинами, или НЛО, или еще чем-нибудь, потому что – что, черт возьми, происходит?
Я так много времени провела, желая не знать всего, что не задумывалась о последствиях – о не-знании всего.
Люди гораздо храбрее, чем я думала.
– Эй, ты в порядке?
Я повернулась на голос.
– О. Да.
Джейк Диркс спрашивает, в порядке ли я. Как иронично.
Его лицо выражало озабоченность.
– Ты уверена?
– Я в порядке. Ты случайно не знаешь, где Ник?
– Какой? Достумиан? Фарли? Ирвинг?
– Ирвинг.
Он улыбнулся:
– Я его не видел.
– Все равно спасибо, – пробормотала я, направляясь ко входу в школу и роясь в карманах в поисках телефона. Теперь я не знала, где кто находится. Это было, мягко говоря, очень неприятно. Я чувствовала себя новорожденным, застрявшим в теле подростка.
Глава сорок седьмая
Ник
Десембер. Эй, ты где?
Я. Разве ты еще не знаешь?
Я усмехнулся сквозь зевоту. Я провел все утро, вспоминая события прошлой ночи, перебирая в памяти предсказания, которые делала Десембер и которые сбылись, и думал, не приснилось ли мне все это.
Я. Шучу. Возле шкафчика
Мгновением позже Десембер свернула за угол. Она маневрировала по коридорам, вцепившись в лямки рюкзака. Хлопнула дверца, и Десембер вздрогнула. Подойдя ближе, она прислонилась к шкафчику рядом с моим и вздохнула.
– Сегодня мы в блоке «С». Сначала у нас человековедение, – сказал я. Десембер потерла глаза, выражение ее лица было озабоченным. – Слушай. Прости, что мы вчера допоздна засиделись.
Она прищурилась, смежив темные ресницы:
– Я, наверное, выгляжу ужасно.
– Что случилось? – Я оглянулся и понизил голос. – Я имею в виду, кроме всего, что происходит между нами. И твоей мамы. Забей. Наверное, я знаю, что случилось.
– Дело не только в этом. – Она заправила выбившуюся прядь волос в хвост. – Ты ведь помнишь, что я говорила вчера вечером?
– Да. Трудно забыть, когда твоя девушка… когда девушка, которая тебе нравится и которая, по случайному стечению обстоятельств, только что тебя бросила, признается в своих способностях к чему-то крайне выдающемуся и говорит, что изменила твое будущее тем, что спасла жизнь твоему учителю.
– Да, верно. Но все это… – Она наклонилась ближе и прошептала: – Этого больше нет. Оно исчезло.
– Исчезло?
– Мой дар всевидения. Он, – она взмахнула руками, – испарился. С тех пор как ты рассказал о моей маме. Как будто… эта информация оставила открытыми ворота в моей голове и выпустила всех коров на пастбище.
Я отодвинулся и взглянул ей в лицо. Логика и порядок в моем мире с прошлого вечера были в осаде, но только я пришел в себя и кое-как уложил в голове мысль о том, что, возможно, Десембер говорит правду – что в ней есть что-то чудесное, – как она заявляет, что все это исчезло?
– Я спрошу тебя только один раз, – медленно проговорил я. – Клянусь, я не сомневаюсь в тебе или что-то в этом роде. Но ты уверена, что ты не… ну, не знаю… не преувеличиваешь или…
– Ник. – Десембер сняла рюкзак с плеч.
– Извини, просто в это невероятно трудно поверить. Вчера ты говорила мне, что знаешь обо всем, что когда-либо происходило и произойдет, а сегодня – что нет.
Она бросила рюкзак на пол.
– Ты написал Мейзи любовное письмо в четвертом классе, которое потом порвал и выбросил, потому что в нем говорилось только о том, что она красивая, и ты понял, что она тебе не нравится по-настоящему. Когда умерла твоя бабушка, дедушка отдал тебе ее любимую елочную игрушку. Но ты не повесил ее на елку на Рождество. Ты хранил ее годами. – Ее щеки раскраснелись. – Ты занимался всю ночь перед тестом по истории – ну, ты знаешь перед каким. – Я недоверчиво наблюдал за тем, как она демонстрирует мою подготовку к экзамену: показывает три пальца для Тройственного союза и Антанты, прыгает на месте, показывая воздушные бои, поднимает палец вверх и чертит в воздухе квадрат: герцогиня, София фон Гогенберг.
– Хорошо, – пробормотал я, ошеломленный. – Окей. Я тебе верю.
– Вместо того чтобы говорить «по-честному», ты говорил «по-чистому», пока тебе не исполнилось… сколько, пять? В средней школе ты до лета спал со своей первой медалью по плаванию. Мама делает тебе фруктовый лед, когда ты болеешь.
Я молчал, ожидая, когда она закончит.
– А теперь все это исчезло.
– Окей, – снова прошептал я. – Но ты только что рассказала столько подробностей из моего прошлого. Они же не исчезли.
Десембер покраснела:
– Я имею в виду, я могу вспомнить кое-что из того, что случайно увидела. То, о чем я нашла время подумать, а не то, что проскочило мимо.
Она выглядела так, словно хотела провалиться сквозь землю, но мою грудь наполнили нежность и радость.
– Ты хотела собрать обо мне побольше информации? – Я закрыл свой шкафчик и наклонился, слегка подтолкнув ее. Пытаясь