Вглядываюсь в более мелкие детали.
Окно закрывают жалюзи. Поверх идет нежный бежевый тюль с подхватами в виде веточек орхидей. Не помню тюль, но вот подхваты в моей старой комнате были похожие. На подоконнике ваза в форме бидона, в ней – ветки сушеных цветов. Это точно у меня было: и ваза, и цветы. На столике яркая шкатулка из бисера – точь-в-точь моя! Открываю ее. Перебираю кольца, сережки и кулоны. Кажется, некоторые были и у меня.
Как странно. В животе скручивается неприятный узел, становится все туже. Что это за комната? Кто здесь жил? Правда ли сестра Марка?
И тут я замечаю на полке фоторамку, и сердце падает в пятки. На снимке мы с Людой. Мы сделали его несколько лет назад, летом, в нашем родном городе на природе. Эта фотография стояла в рамке и на моем столе. Что за черт? Я судорожно осматриваю полки. Еще одна рамка. Моя фотография на пристани. Та самая, из-за которой Марк написал мне. Рядом пузырек духов. Подношу их к носу и будто с головой ныряю в прошлое. Когда-то эти духи были моими любимыми…
Я отступаю на шаг, оглядываюсь. На кровати замечаю игрушку. Плюшевого енота. Что??? Это Бухс?
Цепляюсь глазами за шкаф. Что же будет там?
Быстро подхожу, распахиваю дверцы. Подтверждаются худшие опасения: в шкафу висит моя одежда. Мое летнее голубое платье, красная майка с синими звездами, полосатая туника, мои толстовки и джинсы…
Сначала я думаю, что Марк украл мою одежду. Но это невозможно. Вещи остались дома. Там живут мои родители, сестра с мужем и сыном, дома всегда кто-то есть. Значит, кто-то купил точно такую же. Зачем ему это надо? Как он узнал? Этой одежды не было на моих фотографиях в Сети. Некоторую мне даже не представилось случая надеть. Что за черт? Может, это просто совпадение и одежда принадлежит сестре Марка? Но как объяснить мои фотографии на полках?
Внутри у меня похолодело, будто кто-то поместил туда огромную ледяную глыбу. Сердце сильно стучит, руки дрожат. Кто же ты? Почему здесь мои вещи? Точнее, такие же, как у меня. Почему в этой комнате все так напоминает о моем старом доме?
Подхожу к туалетному столику, выдвигаю ящик, копаюсь в мелочевке. Мне нужны подсказки, что-нибудь, что даст мне ответ на вопрос: какого черта здесь творится? Затем перехожу к шкафу, копаюсь в нем. Проверяю полки, пол, ощупываю одежду, обшариваю все карманы. Тот, кто спрятал записку в домике-часах, наверняка оставил еще какие-нибудь послания. Хоть что-нибудь. Но ничего не нахожу.
Осматриваю пространство под кроватью – пусто. Взгляд цепляется за полки, там стоят книги. Перебираю их и вижу то, что приковывает мое внимание. Большая папка, заполненная бумагами.
Я беру ее в руки и несколько секунд медлю. Папка лежит в таком легкодоступном месте, будто кто-то хотел, чтобы я ее нашла. Наконец решаюсь. Сажусь на кровать и открываю ее. Увидев первую страницу, я каменею.
Это фотография. Нечеткая, распечатанная на обычном принтере. Я сижу на кухне в старой съемной квартире. Это было еще до знакомства с Сержем, три-четыре года назад.
Я помню этот день. Тогда я тоже носила каре, такие короткие волосы полностью не соберешь, и я по видеороликам училась делать красивую косу-мальвинку. На фото коса заплетена только на одной стороне, с другой я держу в руках несколько прядей. Сосредоточенно смотрю в камеру. Рядом стоит зеркало.
Откуда эта фотография? Я не делала ее!
Меня никто не должен был видеть и фотографировать. Но кто-то это сделал! Кто-то подсматривал за мной в тот день. Почему я смотрю прямо в камеру? Я знала, что меня фотографируют?
Стоп! Руки холодеют. Я плела косу-мальвинку по видеоуроку. То есть в этот момент я смотрела… в экран ноутбука. Кто-то наблюдал за мной с экрана. По телу от ужаса пробегает дрожь.
«Листай дальше, и ты все поймешь», – твердит мне внутренний голос. С тяжелым сердцем я переворачиваю страницу. А затем еще одну. И еще. Еще.
Все внутри обрывается: моя «Башня» летит вниз в свободном падении.
Папка заполнена моими снимками, фрагментами личной переписки и историей поисковых запросов. Я просматриваю страницы со слезами на глазах. В горле стоит ком обиды и гнева. Кто-то вторгся в мою личную жизнь! Это подло – читать мои сообщения и смотреть на меня, когда я этого не хочу. Некоторые снимки просто безобразные. В те моменты я думала, что я одна в комнате… Но он наблюдал за мной и фотографировал меня. Злости и отчаяние разрастаются внутри, сдавливают легкие, не давая вдохнуть. Все как в тумане, я не могу мыслить здраво.
Я листаю и листаю папку – и дальше натыкаюсь на снимки, сделанные уже в квартире Сержа. Сам Серж тоже присутствует на некоторых фотографиях.
Мир перестал существовать. Даже здесь, в этом доме, он не оставил меня в покое. Последний снимок сделан в гостиной: там я сижу в кресле, скрестив ноги, и грызу ручку – явно что-то записываю. Но в папке еще много места. Очевидно, кто-то не хотел останавливаться на этом и собирался продолжать свои страшные игры.
Я мотаю головой. Я не хочу в это верить. Не хочу верить в то, что для кого-то я всего лишь подопытный кролик в каких-то извращенных экспериментах. Кто-то наблюдал за мной, как за животным, и с любопытством следил за моими провалами и успехами. Это жестоко, слишком жестоко.
Кто-то. Создатель жуткой папки до этой минуты был для меня безликим, почему-то я не задумалась над тем, что у него есть лицо.
Но ведь это Марк. Марк проделывал все это, Марк играл со мной.
Дыхание перехватывает, я ловлю воздух ртом, будто выброшенная на берег рыба.
В десять лет я упала с заброшенной судостроительной верфи с высоты трех метров на бетонное основание, наткнулась на торчащий штырь и пропорола внутреннюю часть бедра так, что виднелись сухожилия. Даже тогда мне было не так больно, как сейчас. От потрясения все кружится перед глазами. Пальцы с силой сжимают края папки.
Что со всем этим делать?
Я захлопываю папку и отшвыриваю от себя, как будто у нее вдруг выросли зубы.
Зачем? Зачем ему это? Он извращенец? Любит подглядывать за девушками? Тогда зачем ему мои комната и одежда? Может, он смотрит на мою одежду, и это его возбуждает?
Я замечаю какой-то предмет, засунутый между матрасом и бортиком кровати. Ужасно не хочется доставать его: каждый новый секрет этой комнаты отвратительнее предыдущего. Но отступать поздно.