Он смотрит на меня так, будто обдумывает мое предложение. Ставит термокружку на тумбочку:
– Ну хорошо. Попробуем попозже. Но тебе нужно будет поесть.
Тон не оставляет сомнений: в следующий раз он вольет в меня этот чертов бульон любым способом.
Закрываю глаза, медленно дышу. Когда не шевелишься и не разговариваешь, головная боль не такая сильная. Пытаюсь представить, что ничего этого нет. Я дома у родителей. Мама готовит мои любимые оладьи из кабачков – она их всегда готовила, когда я болела, и любила повторять, что оладьи из кабачков лечат от всего. Да-да, а не этот мерзкий бульон, который все почему-то считают лекарством. Ненавижу бульон.
Облегчение приходит не по щелчку. Но он был прав – через несколько минут я с удивлением замечаю, что мне стало полегче. Открываю глаза. Я уже могу двигать головой и фокусироваться на предметах вокруг. Понимаю, что я в той самой комнате. Она мне жутко ненавистна. Стискиваю зубы.
Сначала он обустроил клетку. А потом загнал туда птичку.
– Ты меня похитил. – Я не спрашиваю, говорю утвердительно.
– Нет, – он мотает головой. Похоже, ждал этих слов. – Я хочу тебе помочь.
– Тогда отпусти меня.
– Не могу.
– Почему?
– Ты не готова. Сначала мне нужно вылечить тебя.
– Ты что, врач?
– Нет. Но врачи не помогут тебе, Еся.
Издаю стон. Закрываю глаза руками.
– Ты влез в мою частную жизнь, – тихо говорю я. – Нарушил все границы, которые только есть. И следил за мной. Годами. Зачем?
– Так было нужно, – отвечает он с сожалением в голосе.
– Кому нужно? Так поступают только больные люди. Ты маньяк? Извращенец?
С каждым словом мой голос громче и сильнее. Я открываю глаза и смотрю на него в упор. Но в его взгляде только забота. Никакого безумия. Это невыносимо.
– Чего ты молчишь? Ответь мне, ну!
Он мотает головой:
– Нет. Я не такой, каким ты меня считаешь.
Он не тот, кем кажется.
– Тогда кто же ты?! – Мой голос срывается. Пульс учащается, голова взрывается новой вспышкой боли.
Он это замечает и смотрит на меня с тревогой:
– Тебе нельзя нервничать, Еся.
– Я перестану нервничать, когда уберусь из твоего гребаного дома! – кричу я и резко сажусь. – Я хочу уйти! Немедленно!
Я собираюсь встать с кровати, но он удерживает меня за плечи. Я слабо отбиваюсь:
– Пусти меня!
– Тебе нужно отдыхать.
И снова в его руке что-то блестит. Теперь я знаю, что это шприц.
– Нет! Не смей!
Он всаживает иглу мне в бедро. Я проваливаюсь во мглу.
Просыпаюсь во второй раз. Боль уже не такая сильная. Он снова сидит рядом, читает книгу. Бросаю взгляд на обложку: муми-тролли.
– Странный выбор. – Я киваю на нее.
– Почему? – Он откладывает книгу.
– «Мизери» или «Коллекционер» у тебя в руках смотрелись бы органичнее.
Он игнорирует мой выпад и лишь заботливо спрашивает:
– Тебе получше?
Пропускаю его вопрос. Меня вдруг пронзает страх. Я верчу головой по сторонам:
– Где Бухс?
Енот был со мной в бегах, сидел в рюкзаке. Но что с ним стало, когда Марк затащил меня в дом? Главная цель Марка – я, на енота ему плевать. Вдруг он бросил его на улице?
– С ним все хорошо.
Я смотрю на Марка и не верю ему.
– Я хочу его видеть.
– Пожалуйста.
Марк куда-то показывает. На полу – мягкая лежанка, и Бухс, раскинув лапы, дрыхнет на животе. Увидев своего малыша, я еле сдерживаю слезы. Как же хочется броситься к нему, уткнуться лицом в мягкую теплую шерсть и разреветься.
Убедившись, что с Бухсом все в порядке, я снова смотрю на Марка:
– Что это за комната? Чья она?
Марк молчит. Мы сражаемся взглядами.
– Она твоя, – в конце концов отвечает он.
– Значит, ты признаёшь, что похитил меня? И собираешься запереть там?
В «Коллекционере» Фредерик также подготовил комнату под Миранду, закупил все, что ей может понравиться, прежде чем похитил ее.
От слова «похитил» он морщится. Ему неприятна такая трактовка.
– Повторю: я тебя не похищал. Но хочу сразу прояснить. На какое-то время тебе действительно придется остаться в этом доме, хочешь ты этого или нет.
– Зачем? Что тебе от меня нужно?
В его голубых глазах по-прежнему лишь забота и сострадание.
– Сейчас в этом доме тебе будет безопаснее всего.
Издаю стон. Да что за бред сумасшедшего?
– Что такого опасного снаружи? Взорвалась ядерная бомба, а твой дом – это бункер?
– Нет. Снаружи все так, как и прежде, – говорит он невозмутимо, словно не распознал мой сарказм.
– Что же тогда? Почему мне там опасно?
У него нет заготовленного ответа. Вижу, что он хочет что-то соврать, но ничего не приходит в голову.
– Прошу, просто поверь мне.
– Ты психопат.
Откидываюсь на подушку. Смотрю в потолок. Знаю, что он смотрит на меня.
– Мне нужно в туалет, – стыдливо говорю я.
– Дойдешь сама? С моей помощью. Если нет, есть судно, – отвечает он.
Ну уж нет! Я не стану так унижаться. Даже если не смогу дойти до туалета – доползу.
Сдергиваю одеяло, приподнимаюсь. Это дается тяжело, хотя я пытаюсь делать вид, что справляюсь. Но Марк явно понимает: я куда слабее, чем хочу казаться.
– Ты не дойдешь, – уверенно говорит он.
– Я не стану ходить в судно, – категорично заявляю я.
Он вздыхает:
– Обопрись на меня.
Он помогает мне подняться, крепко обхватывает под мышками. Меня ведет, ноги подкашиваются, и я почти висну на нем.
– Это ужасно, – говорю я.
– Разве лекарство не помогло?
– Я не про свое состояние.
– А про что? – не понимает он. – Что ужасно?
– Зависеть от своего похитителя.
Мне кажется, эти слова его ранят. Чувствую, как он весь напрягается.
– Тебя не похищали, – говорит он медленно и спокойно, как будто в сотый раз объясняет одну и ту же простую вещь. – Ты сама пришла сюда.
– Меня не похищали, но уйти я не могу. Что-то не сходится, – говорю я колко.
Он молчит. Что ж. Я и не ждала ответа.
Мы доходим до двери ванной комнаты.
– Дальше я справлюсь сама.
Я захожу внутрь. После туалета долго-долго стою над раковиной, плещу на лицо холодной водой. Это приводит меня в чувство, ко мне вновь возвращаются силы. Рыщу глазами по помещению в поисках чего-нибудь, чем можно ударить. На раковине стоит тяжелый стеклянный дозатор для мыла. Подойдет. Я ставлю его поближе к выходу.
Открываю дверь. Марк снаружи, ждет меня. Я хватаю дозатор и резко ударяю его. Он отшатывается, приваливается к стене и хватается за голову. Я толкаю его и мчусь к выходу.
На двери с внутренней стороны два замка: чтобы выйти,