Рухнув на подушки, я закрываю глаза и замираю. Снова эта боль.
– Я рад, что тебе лучше, – говорит Марк с участием. Словно я не врезала ему дозатором по голове. Словно не пыталась сбежать. Словно он не схватил меня, не потащил обратно и не бросил на кровать. – Теперь тебе точно нужно поесть.
– Отвали со своим бульоном. – Я слабо отмахиваюсь.
– А что ты хочешь?
– Чтобы ты умер.
– А из еды? – Он делает вид, что не слышал моего ответа. – Тебе нужно есть. Станет легче, правда. Желательно начинать с жидкой пищи. Бульон, кисель, каша. Что из этого тебе менее противно?
– Как тебе это удается? – Я смотрю на него, прищурившись.
– Что именно? – удивляется он.
– Делать хорошую мину при плохой игре. Ты будто много лет работал в службе поддержки самого говенного оператора.
Он слабо улыбается. Явно польщен.
– Ты недалека от правды. Давай вернемся к вопросу еды.
– Я не буду есть. Вливай свой чертов бульон мне в глотку. Или в вены, мне плевать.
Он устало вздыхает:
– Я тебе не враг, Еся.
– Сильно сомневаюсь.
– Хотя бы попей. Теплое питье собьет температуру, у тебя было 39. Когда я тебя нес, ты пылала. Я принес тебе морс.
Он протягивает мне чашку. Я не беру ее. Он ставит ее на тумбочку.
– Еся, скажи, что мне сделать, чтобы ты попила и поела? Тебе это нужно.
Я смотрю на него с холодом:
– Дать мне ответы. Почему здесь все так? Как ты это сделал? Откуда в шкафу эти вещи? Ты где-то нашел такие же? Или украл их из родительского дома? Зачем я тебе? Что ты собираешься со мной делать? Кто ты такой?
Ему наверняка не хотелось, чтобы я задавала эти вопросы. Но он знал, что я обязательно их задам. И сейчас ему приходится мириться с тем, что они прозвучали.
– Я тот, кто заботится о тебе, – осторожно подбирает он слова.
– Что ты знаешь о заботе? – рычу я. – Похитить и запереть человека – это, по-твоему, забота?
– Все не то, чем кажется, – говорит он упрямо.
Я застываю. Он говорит слова с моей татуировки. На секунду возникает странное чувство… Будто он знает об этой татуировке куда больше, чем я.
– А что все? Скажи мне. – На этот раз я стараюсь не кричать. Если сорвусь, он снова вколет мне снотворное.
Он мотает головой:
– Прости. Я не могу.
Я изучаю его. Вроде бы он выглядит нормальным, не сумасшедшим. И он спокоен, хотя по идее должен волноваться – он же совершил преступление. Чтобы после такого сохранить самообладание, надо все очень хорошо продумать. И быть уверенным: что бы ни случилось, он останется в выигрыше, ему ничего не грозит. Эта мысль сеет в душе страх. Неужели он все предусмотрел? И теперь мне не спастись? А ведь правда, никто не знает, где я. На работе обо мне не будут беспокоиться, потому что у меня нет работы. Тревогу не забьет и мой арендодатель, потому что я выселилась. Это конец.
Я проведу годы, запертая здесь. Это в лучшем случае. В худшем – буду замучена, убита и закопана рядом с домом на участке. От последней жуткой мысли по телу пробегает дрожь. Нет, я не хочу думать о таком.
Он смотрит на меня. И наверное, решает, что, раз мы уже ведем какой-то диалог, значит, я немного к нему потеплела и больше не считаю его монстром.
– Я просто хочу уйти, – говорю я с отчаянием. – Почему ты не можешь меня отпустить?
Он хмурится. В глазах – сожаление.
– Я не могу тебе сказать.
В груди поднимается горячая волна. Она подступает к горлу, а затем идет выше, проникает в голову, вызывая острую вспышку боли. Я вскакиваю. Собираюсь пройти к выходу, но он встает у меня на пути.
– Дай пройти. Ты не имеешь никакого права держать меня здесь.
– Прости.
Я хочу обойти его, но он снова перекрывает мне дорогу.
– Сейчас же отпусти меня! – кричу я. – Ты сумасшедший!
У меня уже больше сил, я могу бороться. Толкаю его в грудь. Он отступает на шаг. Никак не реагирует на мои слова. Просто стоит у меня на пути.
– Выпусти! Выпусти меня!!! – визжу я и колочу его в грудь. Он пытается перехватить мои руки. – Меня найдут, слышишь ты? Меня уже ищут! Тебе мало не покажется, тебя посадят. Думал, все спланировал, замел следы? Ни хрена ты не спланировал, ты облажался. Ты будешь гнить в тюрьме. Вот-вот приедет полиция.
Наконец он перехватывает мои руки и толкает меня на кровать. Я падаю на спину. И снова в его руке шприц.
– Нет! Не приближайся! – кричу я. Но он снова вкалывает мне снотворное.
* * *
Когда я просыпаюсь в очередной раз, его в комнате нет.
Чувствую себя лучше. Встаю с кровати, первым делом смотрю на лежанку – Бухса нет. Осматриваюсь – енота нет нигде. В груди что-то неприятно сжимается. Бухс должен быть где-то в доме. Наверное, скребся или скулил и Марк его выпустил, но гораздо спокойнее, когда он рядом со мной.
Продолжаю осмотр – вдруг что-то изменилось? Но все как прежде. Стискиваю зубы. Ох, с каким удовольствием я бы все тут разломала. Стерла бы эту комнату с лица земли.
Подхожу к туалетному столику. Все больше предметов кажутся похожими на мои, оставленные в родительском доме. Открываю шкатулку, перебираю драгоценности, в деталях разглядываю одно кольцо, просто копию моего старого. Даже потертость в том же месте. Или мне кажется и никакой потертости не было?
Открываю шкаф с одеждой, трогаю рубашки и платья. Они не новые, их кто-то носил. Испытываю очень противоречивые чувства, как будто это одновременно и мои вещи, и не мои – двойники. Взгляд цепляется за легкое салатовое платье. Вспыхивает воспоминание: я сижу в этом платье на летней веранде фастфудной кафешки и ем картошку фри. Прямо на поднос садится воробей, от неожиданности я роняю картошку, она падает мне на колени, оставляя масляное пятно. Я потом так и не смогла его вывести.
С гулко бьющимся сердцем я сдергиваю платье с вешалки, разглядываю подол. Ох,