Наконец хозяева возвращаются.
– Мы вызвали полицию, они скоро будут. – Девушка протягивает мне стакан с водой.
– Спасибо, – говорю я и жадно пью. – Вы меня спасли. Он просто безумец. У него есть комната, где он до меня кого-то держал, там ремни на кровати. И еще я нашла записку от его прошлой жертвы. Надо все это сказать полиции.
Слушая меня, оба часто кивают, но периодически странно переглядываются – так, будто знают что-то такое, чего не знаю я. Это настораживает. А еще отстраненность и абсолютное спокойствие. Рядом с ними живет маньяк, но им совершенно плевать!
Я говорю торопливо, словно боюсь, что они вообще перестанут слушать и вникать. Перевожу взгляд с девушки на парня и обратно… и с ужасом осознаю, что они не верят ни единому моему слову. С таким же видом кивали родители, когда я в подростковом возрасте загулялась, пришла домой на три часа позже обещанного и, чтобы не получить взбучку, на ходу выдумала какую-то дикую историю-оправдание. Кстати, туда входил побег от маньяка.
Почему они мне не верят? Наверное, потому что все попахивает триллерами, такое редко происходит в жизни. Тем более за соседским забором. Они хорошо знают Марка и считают его хорошим человеком, который никогда на такое не пошел бы. Но какие у меня могут быть причины лгать?
Вероятно, никакую полицию они не вызвали.
Я допиваю воду. Причмокиваю. Какой-то странный у воды вкус. Мне все меньше нравится мои спасители.
– Мне пора идти. – Я вскакиваю.
Девушка и парень снова странно переглядываются и теряются.
– Куда ты пойдешь? Там же он, – говорит парень с беспокойством. – Он, наверное, тебя ищет. И полиция должна приехать. Тебе лучше переждать здесь.
Я внимательно разглядываю моих спасителей:
– Вы не вызывали никакую полицию. Вы мне не верите.
Они стушевываются и отводят взгляды.
– Я ухожу сейчас же. Бухс! Ты где?
Я ищу Бухса. Меня ведет из стороны в сторону.
– Бухс! Иди к маме, малыш!
Все плывет перед глазами, язык заплетается.
– Что со мной? – с трудом выговариваю я. И меня осеняет: – Что вы добавили в воду? Кто вы и что вам надо?
– Лучше присядь на диван, – заботливо говорит девушка и сажает меня.
– Не волнуйся, – добавляет мужчина. – Это все скоро закончится.
На меня словно обрушилась бетонная плита. Они заодно.
Я почти проваливаюсь в темноту. Не могу шевелиться, говорить. Глаза закрываются. Звуки доносятся как через стену.
Открывается дверь.
– Она вон там, можешь забирать, – говорит парень.
– Спасибо вам за помощь, – раздается голос моего похитителя.
– Бедная. Мне жаль ее, – вздыхает девушка.
– Ничего. Скоро все закончится, – отвечает Марк.
Это конец.
* * *
С трудом открываю глаза, веки ужасно тяжелые. Разглядываю до боли знакомый потолок. Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы опознать комнату. Она ненавистна мне от трещинки на полу до пылинки на люстре.
Знаю, что он здесь. Смотрит на меня. Хоть я не вижу и не слышу его.
Тело словно сделано из мокрой ваты: тяжелое и отказывается слушаться.
– In your head, in your head zombie, zombie, zombie [2], – тихонько напеваю я люстре.
Он наклоняется надо мной:
– Еся, ты меня слышишь?
Я не реагирую.
– What’s in your head, in your head? Zombie, zombie, zombie.
– Я принес еду. Ты так и не позавтракала, – говорит он таким тоном, будто ничего не произошло.
– Я не голодна, – отвечаю я глухо.
– Как ты себя чувствуешь? Голова болит? Есть ли жар?
– Я мертвая, – говорю я безучастно, продолжая разглядывать люстру.
– Ты определенно меня тревожишь.
Я сажусь и смотрю на Марка. Он смотрит в ответ с необыкновенным теплом. Чертов психопат. С удовлетворением вижу на его левой щеке небольшое красное пятно – ожог от кофе. Все-таки я немного попала туда, куда хотела.
– Вот уж сильно удивится полиция, когда вскроется правда: в черте Москвы полный поселок маньяков-психопатов, – задумчиво говорю я ему. – Вы тут все заодно.
В его взгляде отражаются боль и вина.
– У них не было выхода, Еся. Они не виноваты.
Встаю с кровати, прохожу к зеркалу. Долго и тщательно расчесываю волосы. Все мои движения неспешны и апатичны, я чувствую себя призраком.
– Я хочу сыграть с тобой в правду. – Я поворачиваюсь к Марку. Он стоит в центре комнаты в напряженной позе, одной рукой сжимает предплечье другой. – Прошу, будь честным. Если не хочешь, просто не отвечай, только не ври. Сможешь?
Он недолго сомневается и уверенно кивает.
– Я в таком отчаянии, что готова схватиться за любую соломинку. Пожалуйста, скажи, что ты не похищаешь девушек, не связываешь их ремнями, не насилуешь их, не убиваешь и не хоронишь под кустом смородины.
Он сжимает предплечье с такой силой, что кожа вокруг сжатия становится белой, а на другой руке выступают вены. Он внимательно изучает меня, пытается понять, что я знаю. Затем тихо говорит:
– Я не садист, Еся. И не убийца. И не похититель. Я говорю правду.
– И ты не делал ничего из того, что я перечислила?
Понимаю по взгляду и неуверенной позе: что-то он делал, но не хочет признаваться.
– Я связывал человека ремнями, – тяжело отвечает он. – Здесь. В этой комнате. Он этого не хотел. И да, это не были БДСМ‑игры. Это вообще не было игрой.
Я в отчаянии закрываю глаза, чувствуя, как внутри все обрывается. Меня съедает мучительное одиночество. Во всем мире я словно осталась одна.
– Что стало с той девушкой, которая оставила послание?
Он настораживается и взволнованно проводит рукой по волосам:
– Что за послание?
– Я нашла его в комнате. Она назвала себя мертвой женой Синей Бороды. Сказала, что, если кто-нибудь узнает о письме, значит, ее уже нет в живых. Это ее ты связывал ремнями?
Я не говорю, а всаживаю в него эти слова острым ножом. Поворачиваю рукоять, причиняю невыносимую боль. Он садится на кровать, закрывает лицо руками. Молчит. Значит, да.
– Что стало с этой девушкой?
Я не знаю, хочу ли на самом деле знать ответ.
– Она не умерла.
Я медленно выдыхаю:
– Но где она?
Он мотает головой. Не может сказать.
– Твои соседи знают, что ты держал меня взаперти?
– Да, – отвечает он неохотно и сухо, будто на допросе.
– И они знают почему?
Он закрывает глаза и медленно кивает. Я хожу из стороны в сторону. Скольжу глазами по комнате, ни на чем не задерживаясь взглядом.
– И они тебя поддерживают? Не осуждают? – поражаюсь я.
– Да, все так.
Меня пронзает смутная догадка.
– Еще кто-то знает, верно?
– Да. – Все тот