Я должен был следить за твоим состоянием и, заподозрив какое-то отклонение, сразу сообщить об этом. Головные боли, лихорадка и даже на удивление обмороки – нормальная реакция на происходящее. А вот судороги, тики, нарушение координации или речи, резкое ухудшение зрения и разные другие проявления уже требуют принятия мер.
Память стала проявляться в мелочах, на которые сначала ты сама не обращала внимания. Но затем не замечать это стало невозможно.
Вечер, когда мы пили вишневое пиво. Ты напевала песню «Зомби». Ты выбрала именно ее, потому что, когда мы были в Питере и пили тот же «Крик» на летней веранде, недалеко от нас эту песню пел уличный музыкант. Ты это запомнила. А вот я, честно признаюсь, забыл, поэтому так необдуманно проговорился о Питере. Ты зацепилась за это, потому что сама подумала про Питер.
Таких моментов было много. Я не мог контролировать все, что говорю, чтобы избежать подобных совпадений. Ведь что-то я и сам забыл. Что из того, что я вспоминаю, мы проживали вместе, а что – нет? Я не мог учесть все. А ты цеплялась ко всему. Как, например, прицепилась к уткам-мандаринкам. У меня просто вылетело из головы, что уток мы тоже видели вместе.
Я бы хотел, чтобы память вернулась к тебе безболезненно, но ты наткнулась на те часы. Их мы купили вместе в одной мастерской, когда путешествовали по старым городам. У них был потайной кармашек, который мы использовали для «переговоров» во время ссор. Ты вспомнила этот момент, но память заменила меня на твою сестру.
А затем ты открыла дверь в комнату. Там я предварительно спрятал некоторые вещи, которые могли раньше времени пробудить твою память. Лучше, чтобы это произошло как можно позже, иначе нервной системе будет нанесен суровый удар.
Ты нашла папку. В ней – распечатанные снимки, свою переписку и многое другое. Папка не нужна для отчетности, она только для меня. Мне становилось немного легче, когда я наполнял ее. Ты находилась по ту сторону экрана, я столько времени не видел тебя вживую, и мне было невероятно важно иметь что-то физическое от твоей жизни, то, что можно пощупать. Чтобы помнить: ты действительно реальна.
Ты сильно напугалась, вспомнив знакомую обстановку и найдя эту папку, и хотела сбежать, но этого категорически нельзя было допустить. Теперь ты точно должна была оставаться под моим присмотром. Ты не вспомнила другие комнаты в доме, только эту – возможно, потому, что здесь ты проводила все «плохие» дни. Мне пришлось удерживать тебя силой. Я не мог дать ответы на твои вопросы, чувствовал себя ужасно паршиво. Я знал, что скоро память вернется к тебе окончательно, к этому все шло. Ты уже вспомнила и часы, и свою одежду, и многое другое. Это должно было случиться на днях.
А затем ты нашла послание, которое сама же и написала, когда у тебя было обострение. И решила сбежать. Хорошо, что соседи, к которым ты обратилась за помощью, были в курсе ситуации: ты разбила окно, выходящее на их дом, а еще приревновала меня к живущей там девушке. Они также знали о твоем возвращении.
Прости за все. Неудивительно, что ты записала меня в маньяки. Мало того, что я следил за тобой по веб-камере, так еще и держал тебя силой дома.
Это было невероятно тяжелое время для нас обоих. Я не мог открыть тебе правду, лишь повторял: все не то, чем кажется. Знаю, это глупо, эта фраза ничем не могла тебя успокоить, как и мои загадочные намеки, все это лишь путало и злило тебя.
Я отсчитывал минуты, когда все кончится.
И вот это случилось. Ты вспомнила.
Глава 20
Есения
Какое это странное чувство, когда к тебе возвращается память. Ты остро осознаешь, что твой собственный разум – ужасно ненадежный источник информации. Вроде бы я и помнила многое раньше, только вот Марка в этих воспоминаниях не было. Кадры с ним вырезали, а на его место взяли кого-то другого. И мозг убедил меня поверить в это! Теперь воспоминания «переобуваются» на ходу. Марк возвращается на свое место.
Забавно, что после стирания памяти изменились некоторые мои привычки и пристрастия. Я до процедуры любила одежду зеленых цветов, а страсть к лавандовым оттенкам появилась у меня сразу после.
Больше не осталось вопросов, память дала мне все ответы.
Теперь Марк видится мне совсем другим человеком. Точнее, он вмещает в себя сразу много людей. Мой плюшевый мистер Дораку. Загадочная темная лошадка. Похититель и безумец. Но самое главное, он тот, с кем я давно решила прожить всю жизнь.
Он изменился, но не сильно – больше не тощий эльфенок. Возраст ему к лицу. Он из тех мужчин, что с годами только хорошеют. В глазах больше мудрости и грусти, лицо возмужало.
Мне радостно от того, сколько, оказывается, у нас с ним общих воспоминаний, и ужасно грустно: у нас забрали три года, и неизвестно, сколько времени есть сейчас.
– Вот бы можно было так: стереть себе память, а затем вернуть, – мечтательно говорю я, утром нежась с Марком в постели.
Мы снова в Пансионате. Я лежу головой у него на груди. Наши ноги переплетены, я глажу его ступню своей, а он чешет мне спинку. – А затем, когда СОЧ проснется, снова стереть. А потом снова вернуть.
Марк целует меня в макушку:
– Да, было бы здорово. Но, к сожалению, наш мозг не выдержит такого издевательства.
– Но ведь восстановление моей памяти прошло хорошо. – Я поднимаю голову и смотрю на Марка.
Он кивает:
– Да. И повторное стирание памяти тоже пройдет хорошо. Но это нельзя делать бесконечно. Да это и бессмысленно: от синдрома не убежать, он догонит тебя рано или поздно.
Я поворачиваюсь на спину, ложусь на руку Марка. Беру его ладонь и перебираю пальцы.
– Сколько у нас времени? – тихо спрашиваю я.
Я знаю, что СОЧ просыпается не сразу после того, как к человеку возвращается память.
– Это невозможно сказать. Может быть, день, а может, три месяца.
Сразу думаю о том, что вот бы это было три месяца. Но вместо этого отвечаю:
– И хорошо, что мы не знаем – сколько. Так наше время вместе становится ценнее.
– Ты права.
Так мы решаем, что пробудем в Пансионате до моего