Я хватаюсь за ногу. Я пытаюсь остановить кровь, но она утекает сквозь пальцы, такая быстрая, быстрая, как я, все быстрее и быстрее, и мне холодно, и мне страшно, и я не хочу умирать.
Я не могу пережать артерию. Руки слишком дрожат, пальцы слишком ослабли, и я теперь лежу на спине, привалившись к моему мертвому приятелю на обагренном кровью холме, и я обращаю лицо в небо, как мой друг Билл.
Дождь уже не льет. Дождь стал мягким, легким и холодным.
Это снег.
Снег.
Я думаю о Топазе, о первом снеге, который увидел в своей жизни, о снежинках, что лениво порхали по небу, опускались на бараки, на пыльную дорогу, так тихо.
И ребята бросались снежками. Пальцы немеют, мокрый удар в бок, Сиг, и Томми, и Пескарик, и Стэн Кацумото…
Все бегают и вопят от радости. Мас, Фрэнки, Бетт, Ям-Ям…
Кейко смеется. Самая красивая девчонка из всех, что я видел, снежинки в ее волосах – как звезды.
Я закрываю глаза, и мне кажется, что я слышу нас, всех нас, как мы бегаем. Топазские дороги превращаются в тротуары, бараки превращаются в здания Сан-Франциско, пустынный воздух становится влажным и соленым, и мы бежим, бежим, бежим, пока не достигаем океана, этой ревущей синей громады, и все мы вбегаем в волны.
И смеемся.
XIV
Не дыша
Мы все
Ноябрь – декабрь 1944
Мы все знаем, но сначала не верим.
Шустрик? Только не Шустрик. Только не этот парень, который весь сделан из света, скорости и смеха. Быть такого не может. Мы же читали письмо. Мы же видели слова на бумаге:
Ой, Кейко, знаешь, что мне нравится во французском языке? Как слова словно затухают на конце, как будто французы слишком ленивые, чтобы их договаривать. Подходящий язык для Сига, ха-ха…
Он же был живой. Он же только что рассказывал, как пахнут пули и каменное крошево. Он только что расписывал, с какой надеждой ждет горячий душ. Он только что писал, как ему хочется супа набэ. «Здесь такая холодрыга, Стэн. Вот бы сюда сейчас стряпни твоей мамы…» Он только что подписался. Только что облизал конверт. Он только что сидел в своем окопе, царапая на конверте адрес. Он только что…
Он не мог умереть.
Бейсбольная звезда Топаза, Юки, смеется, когда мы сообщаем ей новость. Она говорит, мы шутим. Она говорит, ловко придумали. Она говорит: «Очень смешно».
Мы молчим. Мы сами не хотим верить.
Мы не дышим, ждем, когда она поймет. Ждем, когда новость поразит ее, как молния. Мы смотрим, как улыбка исчезает с ее лица. Сначала она уходит из ее глаз, и они становятся тревожными и черными, как две безлунные ночи, потом сходит с ее щек, и они бледнеют, потом с губ, и они раскрываются.
Мы не шутим. Хотели бы мы, чтобы это была шутка.
* * *
Приходит телеграмма.
Военный министр уполномочил меня выразить вам глубокие соболезнования…
Мы забываем, как дышать.
Новость сбивает Пескарика с ног, точно грузовик. Он падает посреди редакции школьной газеты, ручки и бумажные листы взлетают вокруг него, словно потревоженные чайки, – чтобы тут же обрушиться. Стучат об пол колени, ладони, карандаши. Слышен плач – отчаянные рыдания, из самых глубин души.
Посылают за мамой Пескарика, она находит его свернувшимся в клубок в куче рисунков, словно под мягким снежным одеялом. Он плачет.
* * *
Мы рассылаем письма. Мы сообщаем новость.
В Туллейке Стэн бьет по внешней стене своего барака. Сильно. Из горла его вырывается пар. Глаза его горят. Он бьет по стене снова и снова – по стене, по стене, – пока с костяшек не слезает кожа, а стена не начинает кровоточить. Томми находит его в тени барака, распростертого на земле, словно он хочет провалиться сквозь кору, мантию и ядро, туда, где дыхание вышибет из него, и на другую сторону, где он сможет вздохнуть снова, лицом вверх под серыми французскими облаками, рядом с телом Шустрика.
* * *
Мы все знаем. Мы не дышим.
Мы загадываем желание – как загадывали, проезжая сквозь туннель, когда рев черной дороги поглощает все до единого звуки во вселенной и ты борешься за глоток воздуха.
– Он теперь в лучшем мире. – Бетт, которая приехала из Нью-Йорка на День благодарения, промокает глаза вышитым носовым платком.
Юки скрещивает руки на груди.
– Ты не можешь этого знать.
– Разумеется, могу, – улыбается Бетт. В скорби она даже прелестна, слезы на ресницах похожи на драгоценные камни. На снежинки. – Он был хорошим человеком.
Юки бесит уверенность сестры, то, как она спокойна, как легко все это для нее. Смерть не должна быть легка. Юки хочет, чтобы Бетт ощутила эту потерю так, как она ее ощущает, всем нутром. Поэтому она говорит:
– Он убивал людей, Бетт. За это попадают в ад.
Бетт дает ей пощечину.
Щека горит, но Юки рада боли, жар расползается по коже, как лед, шипящий на горячей плите, потому что такая боль легче, чем грубое горе, грызущее ее изнутри.
Юки вскакивает на ноги.
– Не будь дурой, Хироми! – теперь она кричит. Она всхлипывает, изо рта летит слюна. – Его нет! Его просто больше нет! Ты знаешь, где он, не больше, чем мы все!
И она убегает.
Она выбегает за дверь. Она сбегает по ступенькам. Она бежит по улицам, пока не достигает ограды, но не сбавляет скорости. Она перепрыгивает через колючую проволоку, стремительная и изящная, как олень, и мчится в пустыню.
Она бежит. Ее ноги взрывают ямки в песке. Она бежит, пока не заканчивается дыхание, пока воздух не замирает где-то между губами и легкими, и она сгибается пополам, упирает руки в колени и пытается закричать.
* * *
Мы все знаем. Мы не дышим, представляя себе тяжесть его души, поднимаемой с земли. Мы пытаемся вспомнить, что делали 29 октября.
Ты понял, когда это случилось?
Ты что-нибудь почувствовал?
Ты видел, как он парит в небе, раскрыв объятия ангелам?
Миссис Хасимото божится, что в день своей смерти он навестил ее в Топазе. Она пудрила лицо и увидела его в карманном зеркальце. Он стоял у нее за плечом, вон там, у плиты, и ухмылялся. Ну, вы знаете эту его ухмылку – открытая, белозубая, ослепительно красивая. Он видела его лишь секунду, потому что стоило шевельнуть зеркальцем, как он пропал.