Кейко, которая сидит с миссис Хасимото, смотрит на то самое место у плиты, смотрит, и представляет его ухмылку, и надеется, что это правда.
Но не верит.
* * *
Мы загадываем желание. Мы перечитываем письмо снова и снова. Оно от Фрэнки, который видел, как Шустрика несли на носилках. От Фрэнки, который никогда не пишет.
Господи, – пишет он, – Господи Боже. Какое горе.
Знаете, из моей роты там уцелело семнадцать ребят. Семнадцать ребят. Из двух сотен. В 11-й роте… где был Шустрик… уцелело восемь человек. Но Шустрика среди них не было.
Фрэнки рассказывает, что в кармане Шустрика он нашел три вещи.
Первая – фотография Кейко.
Вторая – рисунок Пескарика. На нем, пишет Фрэнки, парни сидят на крыльце мистера Хидекавы. Все, пишет он. Мас, Сиг, Пескарик, Фрэнки, Стэн Кацумото, Томми… и Шустрик скачет по бетонным перилам. Рисунок подписан: «Шустрику. С любовью, Пескарик».
Третья вещь – незаконченное письмо для миссис Хасимото.
Слушай, мам, помнишь, как ты на меня орала за то, что я повсюду лазаю – на холодильник залезаю, на пожарную лестницу, на деревья? Ну так вот, завтра нам надо влезть на холм, чтобы спасти парней, которые там застряли, так что хорошо, что я столько практиковался в детстве, верно? Думаю, будет видно
Но мы уже никогда не узнаем, что будет видно, потому что письмо Шустрик так и не закончил.
Он много чего не закончил.
Нам хочется сказать, что он умер как герой. Нам хочется сказать, что он был храбрым до конца. И может, так и было. Может, так и было.
Но при этом он был всего лишь мальчишка. Он был испуганный мальчишка, который умер вдалеке от дома, в чужой стране, в стране, которая взяла его кровь, и его тяжесть, и его слезы и не вернула его нам.
– Это должен был быть я, – говорит Фрэнки Масу на пункте сбора под Ниццей. – Это же я пропащий. Я придурок. Это я должен был умереть.
Мас проводит большим пальцем по рукоятке ножа-бабочки. Фрэнки казалось неправильным оставлять его себе, поэтому нож перешел к сержанту Масару Ито из 5-й роты второго батальона 442-го усиленного полка – узнав от Фрэнки новости, тот не плакал, но похолодел и застыл как камень, как ископаемое.
– Это должен был быть я, – повторяет Фрэнки, утирая слезы с лица. – Не Шустрик. Он был хороший парень. Он был лучше всех. Он, мать его, так любил этот мир, а теперь его в этом мире нет. Тебе кажется, это правильно?
Серебряная вспышка – свет отражается от ручки ножа, и на мгновение Мас слепнет. В это мгновение он думает об улыбке Шустрика.
– Нет, – шепчет он.
* * *
Мы все знаем. Мы закрываем глаза. Мы загадываем желание.
Пусть он вернется к нам.
Мы не дышим.
В Топазе Ям-Ям играет на пианино в музыкальной школе. Она играет любимые мелодии Шустрика, быстрые, ее пальцы так стремительно летают по клавишам, что едва их касаются. Чем быстрее она играет, тем больше пропускает нот, тем больше дыр в музыке, и музыка рушится, и Ям-Ям остается в тишине.
Она играет мелодии задом наперед, словно это как-то заставит время повернуть вспять. Солнце встанет на западе. Реки потекут к вершине холма. На школьном дворе дети побегут спиной вперед, а на том поле боя во Франции Шустрик поднимется с земли. Поднимется и поплывет домой, а за пароходом будет тянуться длинный белый пенный след. Ворота лагеря распахнутся. Задом въедет автобус. Шустрик встанет на пороге, ухмыляясь и маша рукой, словно никогда и не уезжал.
Но возвращается не Шустрик.
Возвращается Сиг – на поезде из Чикаго. Сиг приехал. Он дома… если только можно назвать это место домом после того, как столько людей, которых ты любишь, его покинули.
Держась за руки, они с Ям-Ям идут к бараку Ито, и она выстукивает Шопена на крае его ладони.
Едва переступив порог, он роняет свой чемодан.
Пескарик несколько дней не вставал с постели. Зачем подниматься? Зачем есть? Зачем просыпаться? Зачем вообще всё?
Над ним на стене барака висят десятки рисунков с Шустриком: Шустрик бежит, Шустрик смеется, Шустрик показывает фокусы с ножом-бабочкой. Нам кажется, Пескарик обожествлял его. Он бы молился у его ног, если бы этот парень мог хоть минуту постоять спокойно.
Бросив чемодан, Сиг идет к койке Пескарика и падает на него. Братская тяжесть. На секунду из груди Пескарика выходит весь воздух. В уголках глаз выступают слезы.
Будь Шустрик здесь, он навалился бы сверху.
Потерянная братская тяжесть.
Ям-Ям сидит на койке Маса и наигрывает на краю матраса Шопена задом наперед.
Новость все еще кажется ненастоящей. Мы не хотим, чтобы она была настоящей. Мы хотим, чтобы это был ночной кошмар, потому что от кошмара можно проснуться.
Сидя на своей койке в Туллейке, Томми вырезает из атласа карту и, руководствуясь письмами Шустрика, прочерчивает путь 11-й роты по Европе. Анцио. Бельведер. Монтеверди. Лион. Красный крестик в каждом месте, которое Шустрик упоминал. Кораблем из Неаполя в Марсель. Поездом до Лиона. В Шармуа-деван-Брюйер.
Некоторые деревушки такие маленькие, что их названия приходится выискивать в библиотеке, многие названия он вообще не может найти – холмы под номерами, железнодорожные развязки, – поэтому остается лишь гадать, помечать крестиком безымянные поля и леса.
– Он там был? – спрашивает Томми сестра Айко, ведя пальцем по красной линии вдоль итальянского побережья.
Томми кивает. Он закрывает глаза и воображает, как там пахли деревья, каким на вкус был воздух, потому что это было последнее, что ощутил Шустрик, последнее, что он почувствовал, это были его последние воспоминания перед тем, как он лишился возможности что-то помнить.
В Топазе Кейко идет на почту, надеясь на письмо.
Она знает, что он мертв. Конечно же, она это знает. Но ей приходили письма после его смерти. 1 ноября от рядового Дэвида Хасимото пришло письмо с марсельским штемпелем. Он был мертв, хоть она еще не знала этого, но каким-то образом он писал ей.
Еще одно письмо пришло 6 ноября.
И еще одно – 8 ноября.
В один день с телеграммой – «Военный министр уполномочил меня выразить вам глубокие соболезнования…» – она получила еще одно письмо.
И она ходит на почту каждый день, даже по субботам и воскресеньям, даже в национальные праздники, когда почта точно не работает, двери закрыты, в надежде, что письма продолжат приходить, в потрепанных конвертах, с датами месячной давности: 21 октября, 25 октября, 26 октября…
Она надеется, что на почте что-то напутали. Она надеется, что письма найдутся год спустя, десять лет спустя, доберутся до нее через океаны и континенты, где бы она ни была, так что он