Я моряк Попай!
И идеалам…
Я моряк Попай!
Застывший взгляд учителя —
И наш огнеопасный смех.
Мы были
Тогда невидимы.
Теперь же я смотрю,
Как все сгибаются,
Подобно падающим волнам,
И солнце красит водяные
Валы в багряный цвет.
Теперь же
Мне по пояс это подступающее море.
ЯПОНЕЦ
Чтобы понять, как появилась
Организация Хококу Сейнен Дан,
Ассоциация молодых людей
Для служения отечеству,
Сперва нужно понять:
Вначале
Они были американскими мальчишками,
Бесстрашными, патриотичными,
Разумными, учтивыми,
Потом же —
Переселение, и лагеря, и сегрегация,
И если этого не может
Случиться
С американскими мальчишками,
Выходит,
Они мальчишки не американские,
Но они
Хотели быть хоть кем-то.
Не американцами?
Ну что ж, тогда японцами.
Они хотели доказать,
Что преданны, отважны, благонравны,
Сильны, здоровы и тверды рассудком,
Раз не для Америки – ну что ж,
Тогда для Японии.
АМЕРИКАНЕЦ
После объявления о закрытии лагерей
Армия посылает своих людей в Туллейк.
Вы отказываетесь
От американского гражданства?
Вы отказываетесь
И остаетесь в Туллейке.
От цивилизации мы отрезаны,
Источников информации немного:
Слухи, пропаганда, сплетни,
Поэтому, когда появляются
Хоть какие-то новости
(Вроде этого скользкого «и»),
Мы отчаянно хватаемся за них,
Распространяем их, точно болезнь.
Выбирай,
На какой ты стороне, Томми.
Откажись от гражданства и оставайся,
Будь американцем и уходи.
И то и другое нельзя.
ЯПОНЕЦ
Но к чему быть американцем? Мы слышим
От Америки одни обещания
Тотального кровопролития и насилия.
Детские сады горят,
Сараи на фермах взрывают.
В раненых солдат, вернувшихся из Европы,
Стреляют в поездах. В Америке
До сих пор сезон охоты
На япошек.
Здесь мы в безопасности,
Пока мы нелояльные японцы.
Поэтому мои родители
Хотят репатриации.
Моя мать завязывает пояс оби
Из колючей проволоки.
Мой отец носит ограду, словно доспех.
Родители втыкают в волосы моей сестре
Колючки, будто хризантемы,
И смотрят выжидающе
На мою
Опущенную голову,
На замершие руки.
Сын должен быть с семьей.
Он должен препоясаться колючей проволокой,
Точно перевязью для меча.
Решайся, Томми.
Здесь
Мы будем вместе,
Хоть и не свободны.
АМЕРИКАНЕЦ
Фриско [25], 1939 год: я пел
«Над радугой» [26], укачивая
Сестренку Фуми.
Я знаю, что это глупо, но мне хотелось
Верить, что песня наполнит
Ее сны птичками, звездами и лимонными леденцами,
Так что, когда она закрыла глаза,
Я не перестал петь.
Я не знал, что отец
Глядит на меня из дверей,
Словно я незваный гость в доме.
«Прекращай это», – сказал он,
И я прекратил,
Но он уже отвернулся,
Его спина и сутулые плечи
Исчезли в коридоре.
Он никогда не мог глядеть на меня
Подолгу.
Я прогуливал японский.
Я сломал руку на дзюдо.
Я дергался, когда он меня бил.
Я пел сестренке колыбельную,
Как баба.
Если я откажусь
От гражданства и докажу,
Что я не американец, что я нелояльный,
Что я его сын,
Повернется ли он,
Чтобы на меня взглянуть?
ЯПОНЕЦ
Во сне родители меня любят.
На столе мама меня рожает,
Красного, морщинистого,
Как маринованная слива.
Во сне я не кричу,
Не плачу.
Отец держит меня на руках,
Рассматривает надутые губки, нос,
Провозглашает:
«У него мои глаза!»
Меня заворачивают в одеяло,
Как в фуросики.
Мать баюкает меня,
Как подарок —
Теплый,
Тихий,
Желанный.
АМЕРИКАНЕЦ
Киёси и Кими учат свою маму
Танцевать свинг
Под дуэт Эллы и Дьюка в одолженном радио.
Шаркают по половицам,
Задирают ноги,
Машут руками,
Мама спрашивает:
«Что такое ду-уа?»
И неумело исполняет скат,
Когда ей объясняют:
«Ду-уа, ду-уа, ду-уа…»
Была у меня эта пластинка.
Я так же танцевал
С сестренкой Айко,
Прыгал и джайвовал
По вечерам, пока родители с работы
Не возвращались и не начинали
На нас орать, чтоб прекращали это.
Бьет барабан. Воют трубы.
Вот следующая песня,
И мама
Со смехом обнимает
Киёси.
Я пробую представить, как мои родители
Танцуют свинг,
Но это все равно что представлять, как свиньи
Наяривают под сямисэн.
Слишком больно на такое
Смотреть.
ЯПОНЕЦ
Моя мама верит «Радио Токио»,
Как некоторые верят церковным проповедям.
Япония взяла Формозу,
Лейте, Моротай, Япония объединит
Весь мир под одною крышей —
Отныне и вовеки, хакко итиу [27].
Она не верит,
Когда в газетах пишут,
Что эти сообщения – вранье.
Япония проигрывает.
«Пропаганда американская. Дурак ты».
Она сметает воображаемую пыль
С порога.
«На чьей ты стороне?»
Мама моя верит слухам:
Если истинные японцы
Вернутся в свое отечество,
Им пожалуют собственность,
Работу, похвалу и признательность
От самого императора.
«Но у отечества ничего не останется, – говорю я, —
Когда война закончится».
Хрясь! Красный отпечаток ладони
Горит на моей бледной щеке.
«Был бы хорошим сыном,
Не оспаривал бы слова матери».
АМЕРИКАНЕЦ
«Мама сходит с ума».
Пальцы у Айко в мозолях,
Почти тысяча журавликов и желание,
Которое она потратит
На Шустрика.
«Она просто запуталась», – говорю я.
«Вечно ты ее оправдываешь».
Айко складывает журавликов из комиксов,
Которые Хококу не одобрит, – «Супермен»
И «Капитан Америка», – журавлики,
Которые смеются над нацистами
И над япошками.
Она складывает новую страницу
В треугольник, в квадрат и в ромб,
Бумага под ее руками преображается:
Голубоглазый герой
Стал птицей оригами.
Я жду, когда она начнет дышать.
Я говорю: «Она же наша мать».
Почти тысяча журавликов —
Я почти слышу,
Как они шуршат
В старой обувной коробке,
Скребутся в крышку беспокойно.
«И с каких же это пор
Она тебе
Мать?»
ЯПОНЕЦ
Хококу начиналась не так,
Но вот во что она превратилась.
Туллейк, 1944: лагерь раздувается
От дезинформации. Мы варимся
В собственном страхе, в собственном замешательстве,
В собственном гневе, мы рвем друг друга в клочья
Из-за слухов, из-за домыслов.
Выбери, с кем ты, Томми.
Будь мужиком, Томми.
Стоит надавить как следует,
И все
искривляется —
Истинные японцы
Говорят по-японски,
Учат японский,
Встают на рассвете,
Бегают по лагерю,
Служат императору.
Истинные японцы
Повинуются родителям,
Когда им велят
Вступить в Хококу.
А мои родители всегда мечтали
О хорошем японском сыне.
АМЕРИКАНЕЦ
Стэн Кацумото сначала
Сказал «нет».
Но стоит надавить как следует,
И все ломается —
Если ты не в Хококу,
Ты не истинный японец,
А если ты не истинный японец,
Значит, ты и твои родные
Можете оказаться ину,
Ну, знаете,