Шпионами.
Американцами.
Поэтому когда одного повара арестовали
(Он был офицером в Хококу)
И миссис К. получила его работу в столовой,
Люди стали говорить, что она
Паршивая доносчица.
Истинные японцы плевали
В ее еду, травили
Ее дочь, нападали
На ее мужа, избивали
Ее сыновей, угрожали
Ей смертью.
Два дня назад
Стэн стал истинным японцем,
Как я.
ЯПОНЕЦ
Тысяча голосов рикошетят по лагерю.
«Васё! [28] Васё!»
Мы касаемся пальцев ног – потянулись – хлопок.
«Васё!»
На лбу у меня восходящее солнце,
Что носят сыны Японии.
«Васё! Васё!»
В четырех рядах от меня
Мрачным пугалом – Стэн,
Очки запотели.
«Васё!»
Под глазом у него недельный синяк,
Желтый, как мисо.
«Васё!»
Мы встречаемся взглядами. Наше молчание —
Закипающий чайник.
«Васё!»
АМЕРИКАНЕЦ
Если бы Шустрик мог меня видеть сейчас,
Он бы от смеха лопнул.
Я так и представляю его —
Хлопает руками, скрипит:
«Васё! Васё!» —
Как спятивший альбатрос.
«Что ты творишь, Томми?
Ты же не веришь в эту херню,
Правда?»
ЯПОНЕЦ
Моя мать любит мечту обо мне
Больше, чем меня самого.
Она цепляется за эту мечту,
Как за мечту о Японии:
Шелковые кимоно, ширмы
Из рисовой бумаги, цветущая вишня,
Которую она последний раз видела
В шестнадцать лет.
В ее мечтах сын послушен,
Говорит по-японски без акцента,
Стойко переносит невзгоды,
Умеет обращаться с деньгами,
Учится на инженера
Или на другую профессию
С такой же оплатой.
Она одевает меня в его одежду:
В туфли, костюмы, пальто,
Такие большие,
Что они поглощают меня.
Какой звук издает мальчик,
Тонущий в мечтах своей матери?
АМЕРИКАНЕЦ
Всем покидающим Туллейк
Положена компенсация —
Двадцать пять долларов и билет на поезд.
Я сочиняю про себя песню,
Чтобы петь под кларнет Бенни Гудмана:
Двадцать пять долларов и билет на поезд.
Двадцать пять долларов и проваливай в ночь.
Двадцать пять долларов за беспокойство.
Шевелитесь, япошки! Убирайтесь прочь.
Стэн снова пишет, как будто, если
Он напишет достаточно писем,
Чернила принесут нас друг к другу,
Словно реки, несущие души к морю.
Хоть он и знает, что Бетт в Нью-Йорке,
Сиг в Чикаго, Мас и Фрэнки где-то во Франции,
Шустрик погас, как пламя свечи,
Нам не вернуться в Японский квартал,
Каким он был до Перл-Харбора, в 1941-м.
«Двадцать пять долларов, – голос Стэна
Грохочет как гром, —
На восстановление магазина с нуля».
«Или на съем комнаты», – добавляет Айко,
Глядя в мою сторону.
Двадцать пять долларов и билет на поезд…
Будь Шустрик здесь, он бы спел со мной:
Двадцать пять долларов и билет в кармане,
Вот она, ребята, американская мечта!
ЯПОНЕЦ
Мама шлепает на стол передо мной
Заявление об отказе от гражданства.
«Ты должен отказаться,
Или нас разделят».
Я гляжу на свое имя, на свое желание
Предать свою страну,
Выписанное рукой моей матери.
«Ты должен отказаться».
Отец швыряет
Ручку через стол.
«Мой сын не бросит
Свою семью ради страны,
От которой мы не получили
Ничего, кроме оскорблений».
В другом углу барака Айко
Складывает журавлика
Из конфетной обертки
И расправляет его крылья для полета.
Сделай что-нибудь, Томми.
«Ты должен отказаться».
«Ты должен
Сохранить семью,
Сын».
АМЕРИКАНЕЦ
Пескарик пишет из Топаза,
Что возвращается в Сан-Франциско:
«Пора домой, Томми».
Айко берет письмо и складывает
Последнего журавлика,
Вкладывает его в мои руки.
Дар.
Желание.
Требование.
«Это твой шанс, Томми».
Я думаю о Фрэнни и Фуми, им всего пять.
Если они покинут Америку, забудут ли
Они Америку, как наша мать забыла Японию?
Забудут ли ограду, слово «япошка»,
Лошадиные стойла, воняющие навозом?
Что у них останется от Америки,
Кроме рассказов Айко на ночь – о софтболе,
Батончиках «Чарльстон Чьюз», героях комиксов
И мальчишках из Сан-Франциско?
Если я им приснюсь, что это будет за сон?
Отрывок песни, которую они едва помнят,
Что-то про звезды, желания и радугу?
«Я не хочу тебя бросать», – говорю я.
«Ну да, – Айко пожимает плечами. —
Но хочешь ли ты остаться?»
ЯПОНЕЦ
Заявления членов Хококу
Об отказе от гражданства
Плывут сквозь систему, как мертвые листья в воде.
Отказ подтвержден.
Отказ подтвержден.
Хочешь быть японцем? Отказ подтвержден.
Хочешь остаться с семьей?
27 декабря семьдесят офицеров Хококу
Арестовывают как «нежелательных враждебных иностранцев».
Уже не американцы, но и не истинные японцы, эти сыны Отечества
Отправляются в тюремный лагерь в Санта-Фе.
Мертвые листья попали в сеть.
К воротам их провожают
Сорок вооруженных охранников и парад:
Горны, транспаранты, люди кричат: «Банзай!»,
Как будто это летний праздник,
Время для пикников, фейерверков, купания в речке.
АМЕРИКАНЕЦ
Графа для подписи
В моем заявлении об отказе
Чиста как первый снег.
ЯПОНЕЦ
Выражения соболезнований родителям,
Чьих сыновей послали в Санта-Фе,
Начинается с сопровождения отца.
Его молчание, холодная печь, угольное ведро,
Несделанная работа по дому.
В своем барачном храме мать Хококу
Сидит у огня, невозмутимая,
Точно жаба.
Ее сын – мученик. Его портрет – алтарь.
«Соболезнования? – квакает она.
Оскорблена. Горло надулось. —
Мой сын доказал свою верность.
Мой сын – истинный японец.
Мой сын – гордость семьи.
Меня поздравлять надо, а не жалеть».
«Сын» – больное место моего отца.
Губы дергаются, словно она сыпет соль
На его открытую рану. Он кланяется —
Жест стыда. «Мои поздравления».
«А ты? – Она переводит
Взгляд на меня. —
Ты отказался?»
Будь мужчиной, Томми.
Что на кону, Томми?
Мое существование, пшик. Я молчу,
Красноречивый, как прикушенный язык.
Амфибия улыбается.
«Мои соболезнования, мистер Харано».
АМЕРИКАНЕЦ
Возвращение в барак подобно
Миграции во время ледникового периода.
Молчание отца зияет
Черной дырой,
Ждет, когда я
Провалюсь.
Он ускоряет шаг
И оборачивается на меня —
Снова 1939 год. Он смотрит на меня
Снова как на чужого, на ненужного,
Как и всегда.
«Остался один день,
Чтоб подписать отказ».
Он отворачивается – мне снова тринадцать,
Я хочу, чтобы он взглянул на меня.
Услышал меня. Полюбил меня. Хоть раз.
Я набираю воздуха в грудь.
Но он уже уходит,
Его спина и сутулые плечи
Исчезают в бараке.
Ну, Томми?
Я думаю об Айко.
«Это твой шанс, Томми».
Я поворачиваюсь
К пустой улице,
Где тишина звенит возможностью,
Неподвижность ждет, когда ее нарушат,
Песни ждут, когда их пропоют.