Дядя Джеймс. Красивый, черноволосый, с извечной саркастической усмешкой и седыми как сталь бакенбардами – его любимым развлечением было писать провокационные письма в Christian Times с нападками на модернизм. Вэланси всегда задавалась вопросом, выглядит ли он столь же торжественно, когда спит. Неудивительно, что его жена так рано умерла. Вэланси её помнила. Милая, чувствительная женщина. Дядя Джеймс отказывал ей во всех её желаниях, зато осыпал тем, в чём она не нуждалась. Он убил её – причём вполне законно. Она задохнулась и зачахла.
Дядя Бенджамин, хриплый, страдающий одышкой. С огромными мешками под глазами, в которых не было ничего достойного уважения.
Дядя Веллингтон. Длинное бледное лицо, тонкие светлые волосы – «один из белокурых Стирлингов», – худое сутуловатое тело, отвратительно высокий лоб с уродливыми морщинами и «глазами примерно такими же разумными, как у рыбы, – подумала Вэланси, – он выглядит как карикатура на самого себя».
Тётя Веллингтон. Её звали именем мужа, чтобы отличать от двоюродной бабушки Мэри. Дородная, гордая, непреклонная дама. Великолепно уложенные серебряные волосы. Дорогое, модное, вышитое бисером платье. И она удалила родинки электролизом – что тётя Милдред считала возмутительным вмешательством в планы Божьи.
Дядя Герберт с копной седых волос. Тётя Альберта, неприятно кривившая рот и прослывшая очень щедрой, потому что отдавала много ненужных вещей. Вэланси не усердствовала в критике, поскольку эти дядя с тётей ей нравились, пусть им и подошёл бы выразительный эпитет Мильтона: «бездумно хороши» [11]. И всё-таки она удивлялась, по какой непостижимой причине тётя Альберта считала уместным завязывать чёрные вельветовые ленты на пухлых руках, чуть повыше локтя.
Затем она посмотрела на сидящую напротив Олив. Олив, которую ей всегда ставили в пример как олицетворение красоты, хороших манер и успеха, сколько она себя помнила. «Почему ты не можешь вести себя, как Олив, Досс? Почему ты не встанешь правильно, как Олив, Досс? Почему ты не разговариваешь так мило, как Олив, Досс? Ты даже не стараешься, Досс!»
В эльфийских глазах Вэланси угас насмешливый блеск, на смену ему пришли задумчивость и грусть. Невозможно было игнорировать Олив или не отдавать ей должное. Она, несомненно, была красивой, успешной и иногда даже разумной. Может быть, рот был слегка крупноват – может быть, она слишком уж сильно показывала свои белые ровные зубы, когда улыбалась. Но в конце концов, Олив оправдывала вердикт дяди Бенжамина: «Поразительная девушка». Да, Вэланси не могла этого отрицать, Олив была поразительна.
Яркая, с золотисто-каштановыми волосами, тщательно наряженная, со сверкающим бандо [12], удерживающим на месте взбитые пряди; огромные, блестящие голубые глаза и густые шелковистые ресницы; кожа цвета розовых лепестков и обнажённая шея. В ушах – великолепные жемчужные серьги, мерцающий бриллиант на длинном, гладком, восковом пальце с розовым острым ноготком. Мраморные руки, просвечивающие сквозь зелёный шифон и тёмное кружево. Вэланси вдруг испытала облегчение, что её собственные щуплые руки надёжно спрятаны под коричневым шёлком. Она продолжила перечисление достоинств Олив.
Высокая. Царственная. Уверенная в себе. Она олицетворяла собой всё, чем Вэланси не являлась. И ямочки – на щеках и подбородке. «Женщина с ямочками всегда добьётся своего», – подумала Вэланси с немым укором судьбе, отказавшей ей даже в одной-единственной ямочке.
Олив была младше всего на год, но незнакомец подумал бы, что их разделяет по меньшей мере лет десять. Никто никогда не прочил ей судьбу старой девы. С юного возраста Олив была окружена толпой воодушевлённых поклонников – точно так же, как её зеркало было окружено по всей кайме карточками, фотографиями, программками и приглашениями. В восемнадцать, после выпуска из колледжа, она заключила помолвку с Уиллом Десмондом, подающим надежды юристом. Уилл Десмонд умер, и Олив, как и следовало, два года носила траур. В двадцать три у неё случился бурный роман с Дональдом Джексоном. Но тётя и дядя Веллингтоны не одобрили Джексона, и Олив вынужденно от него отказалась. Никто в семействе Стирлингов – кто бы что ни говорил – не намекал на то, что она сделала это потому, что Дональд сам к ней охладел. Так или иначе, третья партия Олив получила всеобщее одобрение. Сесил Прайс был умным, красивым и «одним из порт-лоуренских Прайсов». Они заключили помолвку три года назад. Недавно он получил диплом инженера-строителя, и они готовились пожениться, как только он заключит сделку. Сундук с приданым едва не трещал от изящных вещиц, и Олив уже рассказала Вэланси, каким будет её свадебное платье. Шёлк цвета слоновой кости с кружевной отделкой, фата из белого атласа с оторочкой из бледно-зелёного креп-жоржета, фамильная вуаль из брюссельского кружева. Вэланси знала – хотя Олив ей об этом не говорила, – что подружки невесты уже назначены, и её среди них нет.
Вэланси всегда оставалась своеобразной наперсницей Олив – возможно, потому что была единственной девочкой, которая не наскучила бы ей ответными душеизлияниями. Олив рассказывала Вэланси детали своих романов с тех самых пор, когда мальчики в школе начали «терзать» её любовными письмами. Вэланси не приходилось сомневаться в реальности этих историй. Они разворачивались у неё на глазах. Множество мужчин сходили по Олив с ума, помимо тех трёх счастливчиков.
– Не могу понять, что во мне заставляет этих несчастных глупцов становиться ещё глупее, – обычно говорила Олив.
– Я тоже, – с радостью ответила бы Вэланси, но истина и дипломатичность не давали ей этого сделать. Она отлично понимала. Олив Стирлинг была одной из тех девушек, по которым мужчины сходят с ума – тут не могло оставаться никаких сомнений, как и в том, что Вэланси – одна из тех простушек, на которую ни один мужчина не посмотрит дважды.
«И всё же, – подытожила Вэланси с новой и безжалостной убеждённостью. – Она как утро без росы. Чего-то ей недостает».
Глава 11
Тем временем ужин тянулся медленно, в лучших традициях Стирлингов. В комнате было прохладно вопреки календарю, и тётя Альберта зажгла газовый камин. Все в семье, кроме Вэланси, завидовали такому приспособлению. Стоило наступить осенним холодам, как в каждой комнате Лазоревого замка зажигались великолепные камины, но она скорее замёрзла бы там насмерть, чем кощунственно провела газ. Дядя Герберт озвучил свою неизменную шутку, передавая тёте Веллингтон тарелку с холодным мясом: «Мэри, у тебя ещё нет ягнёнка?» [13] Тётя Милдред рассказала всем известную историю, как она нашла потерянное кольцо в индейке. А дядя Бенджамин поведал свою любимую и вполне прозаическую