Вошла служанка, чтобы забрать грязную посуду и принести десерт. Это была желанная перемена. Стирлинги приободрились и вознамерились игнорировать Вэланси, продолжая беседу так, будто её здесь нет. Дядя Веллингтон упомянул Барни Снейта. «Кто-нибудь неизбежно упоминает Барни Снейта на собраниях Стирлингов», – вдруг осознала Вэланси. Кем бы он ни являлся, его личность невозможно было игнорировать. Она приготовилась слушать. Её отчасти завораживала эта тема, хотя она пока не призналась себе в этом. Вэланси чувствовала сердцебиение даже в кончиках пальцев.
Разумеется, они оскорбляли его. Для Барни Снейта никогда не находилось доброго слова. Все старые безумные истории наперечёт: ненадёжный банкир, фальшивомонетчик, язычник, убийца в бегах и другие подобные легенды оказались выставленными на всеобщий суд. Дядя Веллингтон возмущался, как такое отродье вообще может существовать по соседству. Он не мог понять, о чём только думает полиция в Порт-Лоуренсе. Их всех однажды убьют в собственных постелях. Ужасно, что он на свободе после всего содеянного.
– А что он сделал? – внезапно спросила Вэланси.
Дядя Веллингтон уставился на неё, забыв про намерение не обращать внимания.
– Сделал! Сделал! Всё.
– Что именно? – непреклонно повторила Вэланси. – Что вам известно о его поступках? Вы осыпаете его нападками. А где хоть одно доказательство?
– Я не спорю с женщинами, – процедил дядя Веллингтон. – И мне не нужны доказательства. Когда человек прячется на острове в Маскоке год за годом и никто не знает, откуда он взялся, как живёт или что делает – это само по себе доказательство. Где тайна, там и преступление.
– И что за фамилия – Снейт! – вторила ему вторая кузина Сара. – За одну эту фамилию можно засудить!
– Не хотела бы я повстречать его на тёмной улице, – поёжилась кузина Джорджиана.
– И что, ты думаешь, он с тобой сделает? – поинтересовалась Вэланси.
– Убьёт, – серьёзно проговорила кузина Джорджиана.
– Просто забавы ради? – предположила Вэланси.
– Именно, – без тени сомнения подтвердила кузина. – Не бывает столько дыма без огня. Он казался мне преступником с тех самых пор, как появился здесь. Я чувствовала, что ему есть что скрывать. А интуиция меня редко подводит.
– Преступник! Разумеется, он преступник, – заявил дядя Веллингтон. – Никто в этом и не сомневается, – он посмотрел на Вэланси. – Говорят, он отбывал срок в исправительной колонии за казнокрадство. Я даже не сомневаюсь. Ещё говорят, он работает с бандой, которая грабит банки по всей стране.
– Кто говорит?
Дядя Веллингтон нахмурил уродливый лоб, глядя на неё. Что нашло на эту проклятую девчонку? Он не стал отвечать на вопрос.
– Он выглядит как уголовник, – презрительно проговорил дядя Бенджамин. – Я понял это, как только впервые его увидел.
– «Отмеченный рукой самой природы, Назначенный для гнусного деянья» [15], – продекламировал дядя Джеймс. Он казался необыкновенно довольным тем, что смог наконец вовремя вставить цитату. Такой случай ему ещё не представлялся.
– Одна бровь у него выгнутая, а другая треугольная, – сказала Вэланси. – Он поэтому кажется вам злодеем?
Дядя Джеймс приподнял свои брови. Обычно, когда дядя Джеймс поднимал брови, мир рушился. Но на этот раз всё продолжило идти своим чередом.
– Когда это ты успела так хорошо изучить его брови? – не без доли злорадства поинтересовалась Олив. Ещё две недели назад подобный вопрос смутил бы Вэланси, и Олив об этом знала.
– Да, когда? – потребовала ответа тётя Веллингтон.
– Я дважды видела его и хорошо рассмотрела, – спокойно отозвалась Вэланси. – Его лицо показалось мне интереснее прочих.
– В его жизни, несомненно, произошло что-то тёмное, – продолжила Олив, чувствуя себя исключённой из диалога, в котором Вэланси неожиданно заняла центральное место. – Но вряд ли он виноват во всём, в чём его обвиняют.
Вэланси почувствовала раздражение. Почему ей обязательно высказываться, пусть даже в защиту Барни Снейта? Какое ей до него дело? К слову, какое самой Вэланси до него дело? Но этим вопросом она задаваться не стала.
– Говорят, его хижина на Мистависе заполонена кошками, – добавила вторая кузина Сара Тейлор, чтобы тоже проявить осведомлённость в этом вопросе.
Кошки. Во множественном числе звучало очень даже заманчиво. Она представила себе остров в Маскоке, населённый милыми мурчащими созданиями.
– Одно это говорит о том, что с ним не всё в порядке, – постановила тётя Изабель.
– Люди, которые не любят кошек, – сказала Вэланси, с наслаждением налегая на десерт, – почему-то думают, что есть какая-то особая добродетель в нелюбви к ним.
– У него нет знакомых, кроме Ревущего Эйбела, – продолжил дядя Веллингтон. – И если бы Ревущий Эйбел держался от него подальше, как и все остальные, это было бы к лучшему для… для некоторых членов его семьи.
Дядя Веллингтон пришёл к такому сбивчивому выводу из-за специального взгляда тёти Веллингтон, напомнившего ему, что за столом есть девушки.
– Если вы имеете в виду, – запальчиво сказала Вэланси, – что Барни Снейт – отец ребёнка Сесилии Гэй, то это не так. Отвратительная ложь.
Несмотря на всё негодование, Вэланси вовсю наслаждалась выражением лиц, собравшихся за трапезой. Она не видела ничего подобного, с тех пор как семнадцать лет назад на вечере рукоделия у кузины Глэдис в её голове нашли КОЕ-ЧТО. Вошь в волосах! Вэланси была по горло сыта эвфемизмами.
Бедная миссис Фредерик едва не лишилась чувств. Она думала – или хотела думать, – будто Вэланси до сих пор считает, что детей находят в капусте.
– Успокойся, замолчи! – взмолилась кузина Стиклз.
– Я не собираюсь замолкать, – со злостью отрезала Вэланси. – Я всю жизнь успокаивалась и молчала. Я закричу, если мне захочется. Не заставляйте меня хотеть. И прекратите молоть чепуху про Барни Снейта.
Вэланси сама не до конца понимала собственное негодование. Какое значение имели предполагаемые преступления и провинности Барни Снейта? И почему самым непростительным из них оказалось то, что он мог быть неверным возлюбленным бедной, достойной сострадания Сесил Гэй? Она не могла с этим смириться. Её не волновало, когда они называли его вором, фальшивомонетчиком и уголовником, но мысль, что он любил и уничтожил Сесилию Гэй, показалась ей невыносимой. Она вспомнила его лицо в обе их случайные встречи – кривую, загадочную, притягательную усмешку, тонкие, чувственные, почти аскетичные губы и его обычный, откровенно лихаческий вид. Человек с такой улыбкой и губами мог убить или украсть, но не мог предать. Она внезапно испытала неприязнь к каждому, кто верил в