Тимофей будет долго разгадывать песню. Из понятных слов сложится только принижение значимости Союза, исчезновение братских народов и остаток между ними, оцененный как «лишь». Что? Да как возможно! В каком-каком году!?
Молодой радиотехник Тимофей осядет на стуле, пораженный разочарованием. Его вера в целостность и силу СССР нерушима. А потому он подумает, что песня – вранье, глумление над слушателем, в лучшем случае – трек из фантастического фильма. Почувствует и опустошение: как много других настороживших его песенных фраз после аналитики и спустя годы окажутся обманом, выставят его посмешищем перед внуками!
Поддавшись эмоциям, он вдруг сотрет запись фальшивого гимна.
А потом, успокоившись, апатично будет просто фиксировать, записывать, отправлять, фиксировать, и записывать, и отправлять…
Двойница
В Южно-Сахалинске мы были еще живые, с чувством обсуждали, как повезло, что местная взлётка не пострадала и город принимает самолеты.
Я все мучилась: почему не умеют предсказывать, где совершит прыжок невидимый Землетряс? Он копит энергию, прыгает, и человеческая устроенная жизнь не выдерживает отдачи.
Следом за нами на аэродром прибыли группы из Москвы, с Сахалина, Владика и Камчатки. Дальше перекидывали вертушками: на площадке ждали красивые оранжевые, красные и серые «Ми-шки».
Володя имел опыт в Армении и на Курильских, напутствовал новичков перед взлетом: «Подвиги совершать – это не сюда, должности героя тут нет!» или «Если раз испытал счастье спасения жизни, потом уже не откажешь себе в удовольствии», отдельно поговорил с каждым.
Просил не переносить увиденное на себя, забыть временно о своих детях, родителях, супругах; готовил к чужому шоку, агрессии, ступору, плачу; напомнил не шептаться на глазах пострадавших, чтобы не подумали, что скрываем что-то; не оттаскивать тех, кто падает на тела, дать выплакаться, потом уводить; задавать направление тем, кто в измененном состоянии, советовать заняться похоронами.
Я слушала правила и представляла только прочитанные слова на сухих страницах методички.
Параллельно проверяла вещи в рюкзаке, и кое-что мне удивительным образом попадалось дважды: эмалированная зеленая кружка в полтора спичечных коробка, плоская расческа, тюбик пасты. Только вытащила их, сунула под правую стенку, они снова попадаются под штанами или бельем. И видимо, со стороны замечалось, что нервничаю.
– Чего боишься? – спросил Володя.
Я пожала плечами:
– За отца боюсь. Кто будет за ним смотреть?..
– Не за других, про себя чего боишься?
– С ума сойти.
– Некогда будет, – заверил Володя и крепко моргнул в заверение.
Полетели. Сначала, конечно, не представляли, что увидим. Только волнами накатывал страх и все-таки нечто обманчиво-героическое. Горячим жгло щеки, ощутимо стучало обычно незаметное сердце. Решительность была такая, точно мы могли приехать и все отменить.
А потом все открылось с высоты – дороги к поселку, мост, – все разрушено.
Само место прыжка Землетряса никто никогда не видел, не было ни отпечатков лап, ни воронки, но волны расходились от эпицентра и несли беду.
Теперь посреди кружевного леса лежала точь-в-точь строгая электронная плата от телевизора, и детали в ее центре казались оплавленными. Вместо части домов растянулся строительный мусор, аккуратно так, горками, словно кто подмел.
И когда мы все это увидели сверху, когда внизу узнали точно, что разрушены два десятка пятиэтажек, магазин, администрация, клуб, котельная, электроподстанция, школа, все живое внутри нас замерзло, слова «повезло», «красивые», «кружевного», которые недавно еще произносились, показались совершенным проступком.
Небольшой поселок, похожий на мой родной далекий микрорайон, Городок Нефтяников, исчез за несколько секунд.
Приземлились на стадионе. У вертолета встретил нас Семён, местный мужик, пожилой, усатый, в красном волосатом шарфе под воротом военной рубахи. Сказал всего две фразы, сначала: «Ну что, материканцы…» – а потом типичную, про погоду, когда не знают, что еще сказать: «Жара тут. Обычно тепла ждем до корейской Пасхи». Потом мы узнали, что Семён имеет строительную специальность, у него спрашивают совета, как правильно что поднять, переместить без вреда.
Пару раз, совсем не к месту, мои щеки дергались как для улыбки, но посметь ее было нельзя, я закрывалась ладонью, щека спешно растиралась, наказывалась щипком.
Огромная белая школа возле стадиона уцелела, но место актового зала опало, будто гигантская пасть выкусила часть торта. В зале накануне отмечали выпускной, невредимой осталась только парочка, сбежавшая к крыльцу целоваться. И родители на уличных лавочках, ждавшие детей.
Глядя на школу, сложно было не усомниться в беззлобности Землетряса. Наверное, наука бы объяснила что-то про волны музыки, про колебания пола и топот ног, нашла бы какие-то ответы, но без этих ответов падение только выпускного зала пугало как умышленное, поступок вполне разумного недоброго существа.
И вот возле школы впервые меня разбил особенный страх. Не думала, что будет так страшно – спустя годы спортивного альпинизма, двух прыжков с парашютом. Казалось, что тело приручено и слушается безотказно в любой ситуации, но теперь в нем словно обрушилась несущая конструкция.
Стали разгружать, перетаскивать вещи, меня окликали по имени, и мне мерещилась в этом издевка:
– Рада? – спрашивали, как будто об окружающем. Вроде я была в чем-то здесь виновата: могла раньше собраться и раньше вылететь.
Стало зарождаться то самое призрачное чувство вины, о котором предупреждал Володя, напрасное, будто только за то, что живешь.
Поселили нас в одной из армейских палаток, инструктировали быстро, часть информации поймалась из разговоров.
Первый прыжок почувствовался около часа ночи. В баллах то ли семь, то ли девять.
Жителей верхних этажей повыкидывало из окон, кто-то смог выбраться сам и помочь тем, кто оказался неподалеку. Кому-то повезло: мужик задержался в гараже, женщину вытащила на прогулку тявкающая собачка, парни прибежали с рыбалки, девушка ночевала у подружки в двухэтажке рядом… Но большинство жителей к часу ночи спали, и теперь под завалами находилось больше двух тысяч человек.
Остались без телефонной связи, без электричества – оборвало провода. До ближайшего поселка двадцать пять километров. Местный сотрудник милиции на уазике ночью ринулся до соседнего села: нужно было перекрыть газ. Ему, приехавшему в чем попало, что нашел в гараже – овчинном тулупе на голое тело, ватных штанах, сапогах на два размера меньше, – не поверили, советовали проспаться. И пока новость о случившемся туго шла до районного центра, люди спасались своими силами, выбирались, как могли раскапывали родных.
Мужики подгоняли из гаражей машины и направляли фары на руины домов – в ночи единственный доступный свет.
Неперекрытый газ стал взрываться, и в четырех домах начались пожары, те, кто выжил в тряске, погибали в огне.
Я слушала об этом и не понимала: чем же теперь могу им помочь? Страшно было выйти и рассмотреть следы этого непонятного зверя, а вдруг он еще не ушел далеко, вдруг зверь решит, что ты, разбирающий его след, охотник, а не биолог?
Переоделись. Спецодежда обычно помогает обрести безликость, стать функцией. Выдали красные куртку и штаны, под шлем я повязала платок. Подумала: хорошо, что коротко подстриглась, теперь волос словно нет, а в пыли скоро не станет ни пола, ни возраста. Так, говорят, всегда легче, когда ты временно вообще никто.
Оставалось последнее перед работой: позабыть свою жизнь и сосредоточиться на спасении чужих, выключить или хотя бы убавить эмоции. Но все вокруг находились на таком пике, всё вокруг было так ужасающе, что найти свою точку тишины, свою опору внутри не удавалось.
На первых же встреченных носилках мужчина в алых лоскутах плакал и кричал: «Я-то пожил чуть-чуть, а дети за что?» На вторых – парень ругался: «Зачем спасли!» – он узнал, что вся его семья погибла. Женщина с совершенно белым лицом, которую сопровождал военный, уверяла его, а затем и встречных: «На нас упала бомба!»
Мы пошли от палаток, прижатых к молодым деревьям, в сторону гор бетона. Мне еще подумалось: что за деревья позади? На проводах веток виднелись почки: зеленые тюльпаны будущих листьев. Днем уже было по-майски тепло, ночью еще по-майски холодно. Кажется, то ольха.
Разноголосые плачи и крики слились в общий отовсюдошный вой, со всех сторон обступил битый бетон, горький запах дыма.
Четыре