Стали пробираться мимо развалов. Мне явственно ощущалось, что я иду посреди чужих разорванных жизней. На кусках панелей виднелись обрывки обоев – чьих-то в розовый цветочек, чьих-то в желтый ромбик, отдельные плитки кафеля, пятна зеленой и синей краски.
Я запомнила, что глянула вправо, а на стене – желтоватый календарик с новогодней тонкой свечой из красного воска, стоит на хрустальной ножке, под ней три строчки от партии с восклицательными: «наступает новое время…», «нужно дать людям возможность трудиться…», «необходима экстренная помощь…», девяносто пятый год красными буквами, а девяносто шестой мерещится из-за столбиков с датами. У кого-то висел, может, на кухне, а теперь вот страшным образом оказался перед моим лицом, словно я зашла, когда меня не приглашали. Я испугалась и застыдилась того, что ко всем вдруг зашла.
Над грудами мусора торчали черные фонарные столбы, красные и желтые стрелы «Ивановцев». Техника поднимала плиты, а уже следом подлезали мы с лопатами, кирками, ломами. Мелкое раскидывали, оттаскивали ремнями, руками. Первое время работали без перчаток: сначала рукам нормально, сухо, колко, потом больно, потом руки горячо жжет, а после уже руки у тебя исчезают.
Так же чувствовалась жара: сначала хотелось снять спецовку, но это было запрещено, а потом про все забывалось.
Раз в час ненадолго замолкала вся техника: все слушали. Осторожно переступали по поверхности, кричали: «Есть кто живой?» Пытались понять, откуда доносятся крики, стуки и шевеления. Опускались на колени, припадали к бетонной крошке щекой и ухом, вслушивались. Голоса снизу поднимались тонкой звуковой волной, такая слышна, если говоришь, прижав надувной шарик к губам, не ясно что, но остро и режуще.
«Мы идем!» – воодушевляли мы сверху, уточняли: «Там не сыпется у вас?»
Потом долбили и выпиливали до человека ход сквозь бетон, молотками, пилами, наждачным полотном, на это уходило много часов, все это время заточенного человека пытались поить чаем через резиновую трубочку. Как только в щель проходил шприц, заточенному ставили обезболивающее, почти у каждого из нас имелись ампулы и шприцы, врачей не хватало – все местные погибли.
Мне мерещилось, что я снова в горах. Темно, влезаешь наверх, карабкаешься вниз… Мне как самой мелкой поручали забираться между плитами, я лезла, трогала человека.
Раз – холодный. «Мертвый!» – кричу. А мне сверху: «Там еще один!» Я подбираюсь, касаюсь шеи, горячая шея! Я выползла, и его вытащили, вырезали болгаркой из бетона.
Мы старались разбирать слоеные пироги домов аккуратно, последовательно, прикидывая, где что. Но первый подземный толчок все сдвинул, и теперь под ногами была только железобетонная каша. Мы раскапывали коридор, потом следующий слой, и вроде под ним тоже должен был быть коридор, но оказывалась спальня, а еще слоем ниже – ванная.
И звук искажался, обманывал. Слышали женский голос – откапывали мужчину. Доносился плач ребенка – оказалось, плакала женщина, не верила уже, что спасут. Шли на одно место по голосу – находили человека в стороне. Людей сносило в соседние подъезды.
И каждый раз, протягивая грязную горячую руку к пострадавшему, приходилось из общей функции снова становиться собой, правила обязывали сказать: «Я Рада. Я спасатель. Я здесь, чтобы вам помочь».
Впервые было так стыдно за свое неуместное имя! Ну чему я могу быть здесь рада? И я стала называть другие имена – спасатель с именем человечнее, надежнее, совсем без имени нельзя. И все равно в спешке, в грохоте, в гуле часто вырывалось настоящее. Я – Рада. Я – Рада. Сказала себе: «Я ведь и правда рада, что есть кому представляться, мертвым не представляются».
Синие, зеленые, красные наши одежки быстро потускнели от пыли, затерлись белым швы, запорошились лица. Едкая бетонная взвесь жгла как перечная пыль.
– Вы как гопка. – Увидел нас усатый Семён. Он часто приходил и совещался с Володей. Каждый раз что-то комментировал или шутил, но сухо и будто зло.
Поселок продолжало трясти афтершоками, и я все думала: как же легко объяснить их прыжками удаляющегося Землетряса, какого-то зверя, живого объекта, которому можно отдать вину. Ведь осознавать, что у разрушительной стихии нет ни души, ни тела, просто невыносимо.
От афтершоков бетонные «камеры» сжимались: то между плитой и человеком было полтора метра, то остался один кулак, то – уже ничего. Груда мусора прессовалась. Мы не всегда успевали.
Но спешили, время стоило дорого. Потерялись и минуты, и часы, и сутки, чувствовалось только невыносимо долгое невидимое течение. Первую ночь не спали – не заметили ее. Казалось, спать больше не будем вообще никогда. И никогда перед глазами не пропадет картинка мясного рынка с бетонными прилавками.
Стемнело, рассвело. Сначала считала освобожденных людей, потом сбилась, нарочно сбилась.
Голова не вмещала масштабов потерянного: сколько труда вложено в каждую жизнь, в каждого! Сколько сделано стрижек этих волос, сколько однажды выбрано ими всеми в магазинах одежды, сколько лет отдано школе, сколько преодолено болезней, проделано операций, куплено и съедено произведенных продуктов, проезжено отпусков, справлено праздников, отжито горя, пообещано и дано обязательств на дни рождения и будущее… Чтобы вот так?
И второй раз меня охватил холодный ужас. Всё примерилось на себя, хотя я не встретила среди погибших никого похожего на своих.
Несколько раз меня рвало, но, пока была рвота, это мелькало быстро, успей снять маску, отклонись в сторону. После суток вышло все, что было, и подолгу душили пустые позывы.
– Иди отдохни, – отстранил меня локтем Володя.
Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни отдыхать, разве что ненадолго от происходящего отвернуться. Я сошла с бетона на землю, некоторое время соображала, в какой стороне палатка, пошла.
И вне завалов было страшно. Возле каждого дома лежали десятки тел, завернутых в простыни, одеяла, ковры. Солдаты в выцветших пилотках грузили в кузов ЗИЛа тела в одеялах, из-под атласных краев виднелись розовые ноги в желтом песке.
Я решила: только дойду до палатки и сразу вернусь. Чем быстрее работаем, тем меньше тел будет в грузовиках и тем больше людей улетит на вертушках в больницы, к родным.
Но будет еще страшнее. За первые сутки вытащили двести человек, первый день обычно легче прочих, а на спасение двух тысяч нужно десять дней. Никто не выживет под завалами десять дней.
До палатки я не дошла, перебрала ногами чуть в сторону, заметила на дереве метровое зеркало, оно висело, зацепленное бечевкой за сук, шаталось и качало в себе изображение далекого леса. Через шаг увидела перед лесом себя, и вдруг мое отражение вышло ко мне из-за зеркала. Если бы не видела его появления, то не узнала бы себя среди других: за маской, в мотоциклетном синем шлеме с белой лентой, в пыльной куртке.
Двойница спустила респиратор, показала мне меня, достала из кармана белую пачку сигарет, закурила словно привычным жестом.
– Не курю, – напомнила я ошарашенно.
– Не кури, – ответила она и пошла в сторону шестого дома.
Я отступила от зеркала, рядом с палаткой ополоснула рот. Мне стало как будто легче. Будто с двойницей ушла от меня часть страха.
Стоя у лавки с чайниками, невольно подслушала мужской разговор: «Представляешь, обручалки с пальцев режут! С живых!», «Знают, что найдут поживиться!», «Наши золота уже больше килограмма собрали, начальник сказал потом опись сдать». Один мужик увидел меня, склонил голову: «Не пужайтесь, мародеров уже ловят». Второй добавил: «И в магазине охранника поставили». Я вяло кивнула.
Вернулась к Володе, обойдя шестой дом, чтобы разминуться с двойницей. И была ли она? Или ее породили бетонная пыль, вой голосов, шум техники? Может, пусть она побудет вместо меня, позволила я мысль, засветится на фотографиях корреспондентов: останется память на будущее, что я тоже была здесь…
У меня давило ребра, дрожали плечи, и я несколько раз зажала кулаки, спрятав большие пальцы внутри. Володя отметил это и, снова заботясь обо мне, отправил в бригаду, работающую «по живым».