Мы стали искать места, отмеченные красными флажками.
Я оглянулась, и мне показалось внезапно, что все спасатели в одинаковых робах, «афганках», «березках», тоже раздвоились, заместо каждого одного стало несколько. Хорошо! Нужно! И я забыла о своей двойнице, признав ее полезной странностью.
Вот из черной бетонной пещеры выходит женщина в красном халате, буднично, как в магазин. Вот за руки из лаза тащат вверх парня с голым торсом, парень открывает глаза, как только чувствует упавший на лицо солнечный свет. Мы будто вели раскопки в древнем городе, медленно и бережно раскапывали человеческие статуи из почвы.
Иногда находили людей буквально случайно, по дрожанию песка от движения ноги.
Спасатели уже переняли местные словечки, в сложных случаях произносили: «Надо покубатурить», что означало «подумать».
Одной женщине пришлось обвязать ноги веревкой и так, ногами вверх, по чуть-чуть поднимать по проделанному проходу в завале, вытаскивать рыбкой из проруби в многометровом бетонном льду. Чтобы женщина не поранилась, мы по мере продвижения обматывали ее тряпками. Через несколько часов она оказалась на свободе.
На третьи сутки от усталости нас буквально не держали ноги. Решено было разделить всех на смены: пока одни трудились, другие получали паузу на короткий отдых – пару часов на сон.
Наша очередь подошла к обеду. Идти по ровной земле было странно, в ногах точно появилась арматура, они не гнулись, перетаскивались с трудом.
На скорости медленного шага все вокруг замечалось.
Возле одного из домов, в гнезде бетонных крошек сидел мужчина, медленно перелистывал картонные страницы фотоальбома, отирал от пыли черно-белые фотографии, чужие ли, свои.
Вдоль проезда в конце улицы стоял ряд эмалированных кастрюлек, тазов, ковшей, обгорелых и битых, на желтой эмали таза написали красным: «Дом 5, 1 подъезд, 1 этаж, справа». В тазу лежали обгорелые кости.
Сюда же в ряд мужчина в тельняшке поставил еще одну банку, за ним спешила женщина, уверяла: «Это Женька, я говорю! Он с той стороны жил в однокомнатной квартире, его это кровать железная, с балабошками!» Мужчина обещал прикрепить ее показания и передать все в милицию.
Соображалось с трудом: куда идти, что делать? Пошла за бригадой.
Перед тем как залезть в палатку, наконец сняла спецовку, одернула влажную майку, шлем повесила к каскам на трубу турника. Постояла не шевелясь, чувствуя легкий теплый ветер: таким он мне почувствовался странно-легким, воплощением легкости после всей прежней тяжести.
Глотнула чая под навесом, словно впервые в жизни – таким забытым показался вкус.
За дощатым столом солдаты в белых майках стучали ложками в мисках, с той стороны пахло горьким потом. «Повелся как навага!» – донеслось от них. «А чё сказал?» – «Он сказал, что ничейные трупы продают. Тем, кто своих не нашел, а компенсацию хочет». – «Там же не просто так, надо свидетелей, двух-трех, чтобы своего доказать».
Спряталась от всего в палатку, забилась в спальник. Ощутила, как гудит тело.
За тканевой стеной продолжался разговор.
«Его спаниелька тридцать пять человек нашла!» – «А у этой, у Тейлы, за три дня все подушечки лап стерлись!» Кажется, послышался голос Семёна: «У нас накануне все животные ушли. Чуют они Землетряса». Вскоре он же кого-то осадил: «Ты не наяривай из фляжки, спиться с такого – раз плюнуть, будешь ходить потом задумчивый».
Соседние спальники тоже зашуршали, заполнились. Уснуть никто не мог. Я повернулась лицом к стене, потом натянула спальник выше, чтобы краснота перед глазами потемнела. Сзади и снаружи всё говорили, громко и шепотом.
– Девчонки лежали и всё одергивали юбки, чтобы, когда найдут, не было срама.
– Как они будут жить на этом месте?
– Вряд ли здесь будут восстанавливать. Часть вывезут, остальное захоронят.
– Надо уезжать, точно. В Мозгве житуха, а здесь на кочке вон чё.
– Я здесь до талого, улечу последним.
– А потом здесь все затянется лиственницей и ольхой.
Я задремала и несколько раз, вздрагивая, просыпалась, вытягивала руку, трогала ткань стены, чуть продавливала вперед, чтобы убедиться, что ничем не завалена.
Мне снился мой далекий дом, снился отец, таким, как на нашем с ним фото, где он в зеленом свитере с ромбами, а я тянусь к закадровой кошке и потому оказываюсь не в фокусе. Как нам жить теперь в панельке? Как там отец в панельке? Я села, панически разворотив спальник.
Рядом устраивалась двойница. Она посмотрела на меня, глотнула из маленькой круглой фляжки, запахнула спальник только на ноги, легла, закинув локоть под голову.
Я тоже легла.
Спросила ее:
– А ты моя полная копия? С псориазом, аллергией на пыль, шрамом на ноге?
– Со всеми прививками и двумя курсами педа. – Она повернулась набок, лицом ко мне. Кажется, у нее действительно было мое лицо, но я сомневалась, я давно себя не видела.
– А как мы обе вернемся? – спросила я. – Паспорт-то один.
Она смотрела грустно, безучастно, словно ленилась подумать. Я снова соскочила, подтянула к себе рюкзак.
– Вот этот мой, с Майклом. – Я указала на круглый пластиковый значок с Джексоном. – Здесь все документы, ключи.
Двойница смотрела устало, пусто.
Я легла, долго не могла уснуть, слышала, как ветер дергает палатку, чувствовала солнце за брезентом.
Потом сказала вслух: «Зачем я поехала?..» – и двойница вдруг мне ответила:
– Мы же добрые смельчаки. На самом-то деле. – Кажется, голос у нее был мой. – И от себя не убежишь.
Я повернулась к ней – удивилась, откуда столько сил вертеться.
– Что сделаешь, когда закончим? – спросила.
Она вздохнула:
– Надену свой респиратор на Ленина. – И глазами показала в сторону статуи за палаткой.
Когда я проснулась, на соседнем спальнике лежал уже кто-то чужой.
Перед выходом на развалы нам накапали в маски одеколона «Арбат» – сначала хотелось, чтобы его древесная душность скорее выветрилась, а потом – чтобы не слабла как можно дольше.
Уже смеркалось, но я смогла разглядеть на дальнем конце стадиона гору гробов из светлого дерева. Разноразмерные, они лежали, подобранные так аккуратно и плотно, словно призмы на шарнирах головоломки «Змейка».
И тут появился повод для радости: именно к этому часу вечера из-под плиты вытащили десятилетнюю девочку. Вытаскивали как мертвую, белую, тонкую, голова была запрокинута, глаза закрыты. Ее спросили, слышит ли, и она помотала раскрытым ртом чуть вверх и вниз. Ей протерли от пыли глаза, дали фарфоровый носик с чаем, кусочек хлеба.
– Много не ешь, – улыбнулся тот, кто держал. – А то будешь толстая, мальчики в школе смотреть не будут.
Девочка сказала, что видела снизу звезды. И все разрешили себе посмеяться.
Мне она запомнилась желтым человечком в свете МАЗовских круглых фар.
Володя был прав: счастье от спасения жизни каждый раз ощущалось остро и перебивало прочие страшные мысли. «Потом не откажешь себе в удовольствии», – правдиво тогда сказал Володя. И словно открылось второе, или третье, пятое уже дыхание.
Зная, что есть вторая, страховочная, я действовала теперь бестревожно. Мне было так радостно, что на третьи сутки еще случаются чудеса, кто-то отзывается, продолжает жить. Парень забрался в чугунную ванну и спасся, сказал только, что ноги зажало. Подобраться по узкому ходу и сделать ему укол могла только я. Если что-то со мной, то будет она…
Мне было так спокойно от мысли, что где-то есть первая, пу́льная я, если что-то со мной, то будет она. А со мной уже что-то, я стала какая-то сумасшедшая, разучилась ходить и есть, спать. Но что-то еще могу. Мы взялись разбирать там, где слышали плач ребенка. Он несколько часов плакал, а потом перестал, пусть, думали, просто устал, просто кончились слезы, не силы. Шанс выжить в щелях у детей всегда выше. Я снова вызвалась лезть в самый узкий проем. Если что-то со мной, то будет она…
Аисты
Кузьма шел по земляным глыбам поля в сторону березовой просеки. Рябили ветрогенераторы на толстых столбах, ветер перебирал их узкие лопасти, словно чистил перышки. Всходило солнце.
Черный короб радиоприемника в ладони тоненько запел про голос из прекрасного далёка.