Над лесом вдалеке кружили бело-черные штрихи аистов. Небо светло-голубое, облака – фиолетовые, лес вдали – с синевой. По полю туман: разорван по лоскутам, разбросан на высоте колена.
Земля, взятая в кулак, холодила руку. Кузьма покрутил ком между пальцами, собирая в ровный шарик. Собрался – значит, можно сеять.
На дороге, идущей вдоль поля, возник силуэт, за десяток минут вырос в женскую фигуру в белом платке. С глубокими швами вдоль и поперек телогрейки силуэт напоминал серый кукурузный початок.
– Кузя! – подняла Катерина руку, поравнявшись.
Кузьма зачем-то вышел к ней на дорогу, хотя мог поздороваться издалека; теперь стоял, не зная, о чем говорить, провел пальцами по стеклам очков, но лишь запачкал.
– По грибы успела. – Она подняла корзинку розовых, как свиные пятачки, волнушек.
Катерина казалась Кузьме красивой, держалась уверенно, была крепкая, с пшеничной косой из-под платка и всегда смотрела так, будто одна знала важную тайну.
– Ты, говорят, хочешь удобрить в этом году? – спросила.
Он промолчал.
Она продолжила:
– После пара и так хорошо поле даст…
– И засеять вперед хочу.
– Зачем торопиться? Поспешишь – сам знаешь.
Он спрятал большие ладони в карманах. Под правую попалась сигаретная пачка, захотелось курить. Катерина подошла ближе. Кузьма посмотрел мимо ее головы на вершину горы со скульптурой, держащей на поднятых руках колос.
– Зачем торопишься? – сказала мягко Катерина. – Ради премии? Твоя бригада самая лучшая, не гони их, дай работать.
Кузьма выпростал руки из карманов, покачал в левой ладони кирпич радиоприемника, признался:
– Я наших роботов поправил. Если в этом году покажемся со старыми моделями, то в будущем нам новых дадут. А если удобрение себя покажет…
– Ты сам делал состав?
– Сам. Только это секрет, поняла?
– А проверил? Не навредит земле?
В гулком воздухе дробью застучали клювы: словно заспешили невидимые большие часы.
Катерина сказала, что это аисты прилетели, прохаживаются гордо там, по лесной опушке, а гнездо свили здесь, у поля, в березовой просеке, добавила:
– Через месяц будут птенцы.
– И можжевельник пылит… – задумчиво кивнул Кузьма. – По всем приметам надо сеять.
Вдвоем они двинулись к зданиям колхоза, друг за другом, молча. Из-за спин, тенькая, появилась и понеслась поперек поля железная пустельга. Она зависла было над людьми, как пчела над цветком, а потом полетела дальше.
– Выглядывает все чего-то, – буркнул Кузьма, провожая робота взглядом.
Перед тем как разойтись, Катерина предложила:
– Сходили бы вместе однажды. – Поясняя, подняла корзинку: – Природу хорошо бы не только эксплуатировать, но и созерцать.
Он усмехнулся, неясно кивнул. Простившись с Катериной, зашел в контору, подтвердил, что его бригада к ночи вывезет на поля роботов для задачи по плану, а утром рассыпанные удобрения можно будет заделывать.
Председатель и двое мужчин в пиджаках сидели за длинным столом перед рядом экранов, пили что-то из стеклянного графина.
Председатель вышел за Кузьмой в коридор, остановил его на красной ленте ковра:
– Артамонов! Про удобрения никому ни-ни? То-то же. – Худой и сморщенный, Сан Палыч хлопнул по плечу, окутав запахом шипра. – Говорят, дескать, за ночь хочешь? Только ты ж не успеешь за ночь, Кось… На второй заход топлива нет, да и на один нет. Не псу под хвост эти удобрения бы… У тебя ж старые модели? Сколько там тех роботов?
– У меня теперь не двадцать четыре, а пятьдесят метров покрывает разбрасыватель. Я его перенастроил: теперь вверх и дальше, как автоматная очередь. Хау-ноу.
– Как? – спросил председатель не то про метры, не то про странное слово.
Кузьма лишь махнул рукой.
Пошел через дворы к гаражу.
В который раз встретил рядом с лавочками самопальные фигурки: в одном дворе – медвежонка с пугающей ухмылкой, вырезанного из деревянного чурбана, в сквере – желтое солнце из крашеной покрышки с полторашками-лучами и пенек в шляпке из дырявого таза. И снова подумал: «Сколько энергии у народа! Было бы куда руки приложить».
Над громадой гаража из красного кирпича флагом трепыхался оборванный тканевый край. «Достижения роботоинженерии – всем колхозам!» – еще вчера требовал кусок ткани, а теперь ветер не давал дочитать, куда стоит направить достижения ученого ума.
Внутри гаража ровным строем уже стояли роботы: стальные бочки на гусеницах, украшенные красными звездами, с единственной фарой, почти что глазом, на блестящем лбу. Виктор и Марк таскали мешки с удобрением, Иван и Фёдор засыпали его в металлические брюха через воронку. Татьяна с Ольгой смазывали разбрасывающие диски.
– Хорошо трудиться – хлеб уродится! – подбодрил Кузьма бригаду.
Он остановил несущих мешок, потянул за бечевку, сунул руку внутрь, пересыпал на ладони белые круглые гранулы размером с полногтя.
Виктор отчитался, тронув фуражку:
– Засыпаем по сто двадцать кило на гектар, как рассчитывали…
– Хорошо, хорошо! – махнул Кузьма.
Он опустился рядом с одним из роботов, повернул диск.
– А что, теперь гранулы не вниз полетят, как прежде? – спросила простодушно Татьяна.
– Полетят куда надо, – ответил Кузьма. – Если хорошо сработает… Ух, как заживем! Премию дадут!.. Сам Сан Палыч обещал.
– А лицензию на удобрение дали?
Кузьма как не слышал ее, пошел вперед, торопя громко:
– Вы заканчивайте, первую партию грузить пора!
К десяти вечера вернулись все грузовики: роботов выставили на поля. Теперь те стояли в предночной тьме, с готовностью помигивая датчиками активации.
Кузьма распустил всех работников побыть с семьями: начнется посевная – там долго будет не до семьи. Сам устроился в центре управления напротив пульта в круге света настольной лампы. Сахарница взблеснула и автоматически забросила ему в граненый стакан с парящим чаем два кубика сахара.
Вдруг зашла Катерина.
– Все-таки решил? – спросила жестко.
Он молчал. Смотрел на нее, запоминая пунцовые щеки, вздернутый нос, пшеничные звенья косы, заметил, как она отдувается от быстрой ходьбы, толстые губы ее были раскрыты, и ему было приятно это рассматривание. Потому что он чувствовал, что Катерина, сейчас сердитая, строгая, будет итогами его работы побеждена.
А если у него с ней ничего не получится, она запомнится ему на всю жизнь.
– Не к добру, – сказала Катерина и убежала.
Кузьма посмотрел на приколотую к стене открытку: «Будущее начинается с тебя!»
Проверил все показатели и все-таки запустил роботов, активировал разбрасыватели. Легко представил, как посреди черноты полей тихо, словно снег, зашелестели в воздухе гранулы удобрения. Т-с-с.
Кузьма подвигал колесико на радиоприемнике, расслышал среди мертвого шипения живой мужской голос – он мечтательно пел про недельку в Комарово и погружение в пучину.
Приемник звучал тихо, но бодро. Потом постепенно песенная бравада сменилась спокойной классикой, все более медленными композициями – кажется, из Прокофьева, Дунаевского, Свиридова… Кузьма опустил лоб на сложенные руки. Подумал о том, как мягко солнце лампы печет затылок, словно лежишь на речном песке в деревне у мамы…
Наверное, с того самого лета, с резиновых сапог, с самодельной удочки и невероятного улова – одна девчонка даже сочинила стихи в честь его полных ведер карасей – зародились эта вера в себя, этот жар на дне души.
Кузьма заснул, и ему снились птичьи тени, кружащие над речной водой. Рябь перьев, рябь воды.
– Петрович! – разбудил гулкий голос Ивана. – Кузьма Петрович! Командуйте выезжать за роботами, мы готовы.
Кузьма сонно проморгался, прокашлялся. За окном брезжило утро. Глянул на стакан, на стенках которого вчерашний чай подсох темной каймой. Лампа не включалась, неужели перегорела? Он глянул на пульт с показателями, испытал мгновенный горячий страх: не остановил роботов в нужный час. Потом успокоил себя: у тех наверняка кончилось топливо, там было-то тика в тику. Доработали, поди, да и встали по краям полей, не страшно.
Кузьма не стал отщелкивать дистанционно активированные тумблеры, торопился.
– Едем! – Поднялся.
Вместе с Иваном сел в первый же грузовик. Уже в кабине застегнул куртку.
– Проверим сейчас и дадим нашим отмашку на культивацию, – рассуждал он эмоционально.
Иван хмыкнул, схватился за баранку крепче. Грузовик загрохотал и, качая кабиной из стороны в сторону, будто головой, покатил по дороге.
У первого же поля Кузьма опустил стекло и высунулся наружу: на черной жирной земле, словно ночном небе, звездами светились белые