– Тормози, – попросил, почуяв неладное, соскочил с подножки на дорогу, Ивана отправил дальше.
Березовые ветки, чуть заходящие с просеки на территорию поля, обломало, как сбрило по линейке. Еще в паре метров впереди, казалось, белели два сугроба. Неужто заело что и гранул ссыпалось в одном месте больше, чем нужно?
Сугробы оказались двумя птицами. Тушки лежали в шаге друг от друга, вытянувшись в линию: красные лапки-струны вправо, красные клювы-смычки влево, двухметровые крылья распяты. И тельца, и белое оперение крыльев с черным подкладом пестрели красными горошинами прострелов.
Кузьма поджал задрожавшие губы. Оглянулся. Потом поднял аистов по очереди – не за шеи, а совсем как людей, под холодное твердое тело, – и перенес в просеку. Стянул над ними с головы фуражку, пошел медленно до следующего поля.
Ребята из бригады толкали роботов в кузов грузовика, помогая медленным гусеницам. Моросил невидимый дождь.
– Полное покрытие, Петрович! – отчитался перед Кузьмой Виктор. – Расчет вышел точный настолько, что ветки по краю поля срубило!
Первый грузовик бодро направился в гараж, подпрыгнул – и роботы в нем звякнули бутылками молока; подъехал второй. От леса приближалась знакомая фигурка в платке.
– Доброго утра всем! – сказала Катерина бригаде.
Кузьма чувствовал, что она смотрит на него, но не смел глянуть ответно, отвернулся, придумав повод.
– Аистов не видно сегодня… – сказала Катерина потерянно.
Она подошла ближе, робко взялась за край платка. Если бы она только знала о птицах, то не хваталась бы за платок белыми пальцами, а сжала бы их в кулак и била Кузьму, била, а потом плакала, прижав ладони к глазам. Гордости за выполненную задачу Кузьма так и не почувствовал.
С поля на тележке привезли последнего робота. Протолкнули с рыхлой земли на плотную дорогу, выставили перед мостками, поднимающимися в кузов. Робот отчего-то гудел, как кипящая кастрюля, фара его моргала.
Щелчок – и разбрасыватель из-под железного брюха выдал последний залп. Гранулы разлетелись осколками мины, лучами салютного заряда, искрами из-под сварочного сопла – вверх. Кузьма почувствовал, как обожгло ухо и шею.
Повернулся под разноголосые крики и вперед всего увидел Катерину, упавшую на колени, закрывшую руками лицо. Из корзинки ее раскатились разноцветные диски грибов, кто-то наступил тут же, раскрошил. Крики Катерины «Глаза! Мои глаза!» еще несколько дней звенели в головах.
От ужаса словно замельтешило в воздухе. Или это мелкие роботы-пчелы закружились, фиксируя случившееся?
Кузьме казалось, что в тот момент из героя труда, достижения которого должны были прогреметь на весь свет, он, Кузьма Артамонов, превратился во вредителя. Когда его вызвали к председателю на разговор, он шел как на расстрел, прощался не с премией, куда там, сразу с работой. Думал: пусть ему дорого обойдутся чужие жизни и боль, заслужил.
Однако председатель удивил.
– Вот наш ударник. – Встретил Сан Палыч, затем представил Кузьму человеку в серых плаще и шляпе и военному со щеткой усов. – Все вам сейчас расскажет. И про скорость полета, и про дальность пробития…
– Про что рассказать? – не понимая, спросил Кузьма.
– Про роботов ваших, – сказал мужчина в шляпе, низко и бархатно. – Кажется, сферу их использования можно расширить за пределы сельхозполей.
Погрязание
Каждое утро Вадим выходил к морю. С мутной от старости бутылочкой воды в кармане и куском коврика-пенки, пристегнутым к ремню, он медленно двигался от улицы Партизанки Соловьяновой до большого отеля из стекла, сворачивал налево к пляжу.
В декабре город напоминал остывшую лампочку на дачной веранде – забытый до весны, он тускнел, покрывался тонким пыльным налетом и отражал только статичную пустоту: пустые кафе, пустые улицы, закрытые тур-будки и чайные лавки, пустое небо. В южный город не приходил настоящий холод, но в нем зимовал озноб одиночества.
Худой и высокий, но ставший к седьмому десятку тяжелым во всех отношениях, Вадим не мог больше передвигаться с легкостью.
Иногда у него хватало сил дойти только до мостика через Анапку, там сидеть приходилось на одной из двух жестких лавочек, тогда как на второй завсегда кутила молодежь или засыпал пьяный бездомный. Вода у сидящего на этой лавке оставалась за спиной, и не синяя морская – та только мерещилась вдалеке, – а речная серая, и если он оборачивался, то видел только реку, желтую ауру вокруг шаров не прижившейся в крае туи и редкие сосны, но вертеться ему было тяжело, и приходилось смотреть прямо, на зашторенные сувенирные лавки. Тогда из радостей оставался только сытный аромат жарящегося за углом шашлыка: Вадиму нельзя было его есть, но врачи не могли запретить наслаждаться запахом. То были нехорошие, слабые дни.
В хорошие – Вадим доходил до своей дюны на пляже. Песок рядом с ней был особенный, бархатный. Когда-то давно Вадим впервые присел на нее, продавил под себя ложбину и с тех пор ежедневно устраивался только в ней, точно повторяющей его тело до первой песчаной бури, а после – немного отвыкшей, дикой, как женщина после долгой разлуки.
В лучшие дни получалось дойти до самого моря. Через пляж со следами тысяч ног, посреди которого казалось: стоишь в невидимой толпе. Отпечатки подошв складывались в песчаную рябь, подобную морской. Волновался песок, волновалось море, а Вадим меж них не волновался недолгое время ни о чем.
В то утро пляж напомнил субботнюю рыночную площадь. Уже на дощатой дорожке возле отеля Вадим остановился, удивленный этим. Глянул на нескольких: куда же смотрят, отчего нервная суета?
Между морской безмятежной рябью и людьми лежала черная полоса. Серая вода выходила на берег черным гноем. Пляж превратился в заструпевшую кожу, и черные коросты блестели под мутным солнцем, словно натекшая и заскорблая кровь.
Вадим протянул отчаянный стон.
Мимо прошли две девушки: одна держалась за голову, другая плакала.
Вадим двинулся мимо дюны, словно не заметил ее, вдруг ощутив прилив сил и горячего пота. Всмотрелся в черное возле ног. Спина не позволила наклониться и дотронуться, а без хвата собственными руками глазам не верилось. Кто допустил такое? Как же посмели допустить?
Сбоку под пятно нырнула лопата.
– Надо убирать скорее! – отогнал Вадима мужчина в спортивном, в стороне валялся брошенным его велосипед. – Просочится же!
– Знаете, что случилось? – спросил Вадим.
Но мужчине было не до него. Пришли другие, стали разматывать мусорные пакеты, собирать в них жирные черные струпья.
Вадим шагнул назад, наступил на мутную линзу мертвой медузы. Зажал рот, глянул на море – заметил у воды, среди черного и желтого, птичий клюв. Прилипшая телом к черному пятну, птица билась и клевала вокруг себя.
– Там, там! – Вадим указал подошедшим в птичью сторону. Он не мог им помочь, ужаснулся снова и снова: он же не может никому и ничем помочь!
Женщина в респираторе и высоких сапогах бросилась на спасение птицы. Вадим беспомощно отошел.
Оглянулся: по дорожке возле отеля невозмутимо продолжала пробежку молодая женщина, чуть дальше, за качелями, пара невозмутимо собирала рапаны.
Вадим вернулся к родной песчаной ложбине. Показалось, у дюны кустарник встал дыбом от ужаса. Через время ощутилось, будто выпил канистру бензина, выдох шел зловонный и плотный, начинала болеть голова.
На пляже прибавлялось людей, а казалось – чаек, лысух, поганок, словно все птицы округи слетались помочь своим. Обрывки разговоров касались мешков, лопат, волонтеров, погибшей рыбы… Черноту решили собирать в мешки, птиц отлавливать в коробки и везти на автомойку, чистить мукой и крахмалом.
Вадим не мог ни махать лопатой, ни прытко ловить птиц, ни долго стоять, отмывая их, и тщетно злился за то, что к этому ужасному моменту не сохранил себя, будто, зная что-то заранее, мог бы отсрочить старость. Неподвижно сидеть под холмом земли ему теперь было невыносимо.
Он пошел дальше от пляжа, от криков и плача, от шороха черного полиэтилена. И показалось: уже во все улицы протянуло химической дрянью, ее набрасывают, качаясь, ветви, ветер переносит едкие пары вместе с клубами сухой листвы. Всюду был простор для теплого и сладкого аромата моря, а теперь сплошной разгул для вони!
Вадим ушел далеко, до каштановой аллеи, остановился посреди нее,