Беспомощность мучила. Вадим метался по аллее до тех пор, пока не заметил вдруг спящую за кустом собаку. Ее темная морда и две массивные лапы торчали из-под спутанных веток, и, глядя на них, Вадим внезапно что-то придумал.
Домой пошел быстрее обычного, обнаружил, что где-то посеял бутылочку, с которой не расставался последние несколько лет. Шут его знает, выпала на пляже или в пути.
Скоро, скоро в город поедут люди, но не гостями на праздник, как ежелетно, а словно мрачными участниками похорон. Местные могут указать, что у Вадима в саду обычно сдаются комнаты, сколоченные из фанеры. Вадим даже зимой не убирал с железных прутов забора вывеску о сдаче комнат, но сейчас раскрутил ржавую проволоку, державшую ее, унес вывеску в дом. Нельзя к нему теперь.
А может, все получится и не придется никому ехать на похороны?
Вадима не проведешь, он почувствовал за наступающей на берег черной плотью и черный разум. В город пришла темная сущность, и бороться с ней требовалось подобно.
Задернуть в комнатах шторы. Достать из ящика стола старый блокнот с седыми усами древней марли на корешке и язвами на картонной обложке. Найти на желтых страницах нужные слова…
Этот блокнот достался Вадиму от странной соседки. Пока он не овдовел, пока у него в саду на зависть округе все цвело – абрикосы, арбузы с тютиной, все подряд, – та соседка все ходила, колдовала на дом Вадима. Явно имела какую-то силу: придет, попросит чего-то, сахар, картошку, а потом у Вадимовой семьи ни денег, ни съемщиков, ни урожая. Но когда Вадим остался один, соседка его, видимо, жалела, не пакостила, а однажды позвала в дом, дала свой блокнот и попросила подержать у себя, а сама померла. Короче, передала свои умения без ведома.
Вадим полистал блокнот, почитал записи. Он сразу понял, про что эта книжка, но выбросить побоялся. Спрятал, несколько лет не трогал.
Но теперь решил, что происходящее с морем страшнее всего другого, иного выхода нет.
Вадим долго, задумчиво листал блокнот, выбирал нужное. Затем вышел к себе во дворик, побродил, тяжело дыша и закашливаясь, потыкал палкой в темные углы, подобрал с земли чужой, перекинутый через забор бычок, сорвал пару сухих стеблей сорняка, нашел другой мелкий сор.
В доме сложил подобранное в большую миску, добавил осколки пиалы из мусорного ведра, две квитанции ЖКХ с опечатками, выдранную из газеты и смятую комом статью, в которой напечатали сплошную ругань, тетрапак из-под просроченной простокваши, жменю грязи с ковра перед дверью.
Выставив миску в центр комнаты, произнес слова и чиркнул спичкой. Ком со статьей задымил, потом загорелся. Сухие стебли и пластик подмешали к белому черный дым.
Вадим отвернулся, чтобы дать дикой сущности завариться без присмотра, выглянул на посеревшую улицу из окна. Мимо ходили печальные местные и растерянные чужие.
За спиной послышалось жадное чавканье. Вадим обернулся: над угощением двигалась черная лохматая голова, челюсти жевали мусор вместе с затухающим пламенем. Все получилось: посреди комнаты явился пес с мощными лапами, почти овчарка, только в холке на метр повыше. Вадим повел плечами, разгоняя страх.
Когда миска опустела, демон поднял на человека оранжевые глаза. Вадиму они напомнили его огородный физалис, в коробочки которого, как в фонари, поместили свечи.
Он потянулся к черной шее, аккуратно, а затем с восторгом погладил густую шерсть, горячую, будто пес несколько часов провел у камина. Шерсть лежала толстыми прядями, словно давно свалявшаяся, но Вадим разглядел вместо прядей сгоревшие волокна, точно в комьях древесного угля. Рука после шерсти блестела как от золы.
– Мало вам? – спросил пса Вадим. – Ну пойдемте, есть зло повкуснее.
В доме нашлась крепкая веревка, джутовая, крученая, Вадим связал из нее петлю и надел псу на шею, проверил получившийся поводок. Глянул на семейное фото на полке, где за плечами виднелось еще здоровое зеленоватое море. Вышел из дома, дождавшись зимней ранней темноты.
Пес водил носом, но Вадим прочел в записях соседки, что нос псу не компас, «направив гнев, направите его» – обещал блокнот. Вадим всей душой ненавидел черный гной, из-за которого словно створожилось море, и пес послушно сопровождал его к пляжу.
Начать Вадим решил от любимой дюны, стремился сначала спасти ее – как живую, не умеющую убежать.
Пляж, вопреки ожиданиям, к этому часу не опустел. Несколько темных фигур с фонариками на лбу двигались вдоль берега. На песке вместе с черными пятнами чернели горы мусорных пакетов. Пес дернулся к одному из них, и в свете его глаз стало заметно, что черная жижа разъела в полиэтилене дыры и снова сочится в песок.
Вадим оттащил демона за поводок, обратил его морду к себе, стал гладить, пряча от проходящих мимо.
Эти волонтеры ловили птиц, которые в темноте хуже ориентировались и проще попадались в руки. Вот одна вырвалась от человека и кинулась в море, тот бросился за ней в воду, видно: в круге слабого света полетели морские брызги.
Демон нюхал воздух и подрыкивал. Вадим увел его еще дальше, за дюны, и снял петлю.
– Ату! – скомандовал, увидев близко и с новой силой возненавидев черные пятна.
Демон тут же растворился в темноте. Вадим пошел вперед, высматривая пса. Тот несколько раз обернулся: над песком качнулись блуждающие огни.
Когда глаза привыкли, увиделось: демон с аппетитом поднимал с песка черные бляхи, разгрызал, точно куски мяса, дергал пастью, просыпал меж челюстей песок. Одну за одной, одну за одной. Когда казалось: полно, куда еще, – собачье нутро разгоралось подобно печи, внутри вспыхивало пламя, сквозь ребра выстреливали лучи, из ноздрей вываливался дымок, и живот демона опадал, тот принимался насыщаться заново.
Так прошло много часов. Вадим, устав, дожидался пса на дюне, смотрел на далекие желтые луны фонарей набережной, полный месяц колеса обозрения, мигающий иллюминацией, то убывая, то прирастая.
Сжатый узел Вадимовой души чуть ослаб: десятки метров пляжа были очищены, демон жрал начисто, демон был ненасытен. Только под утро он прибежал к хозяйским коленям, пыхнул на них черным дымом, позволил накинуть петлю.
В тусклом раннем свете увиделось, что морда у пса замурзанная, губа с правой стороны челюсти стесана о песок и черные зубы открыто блестят от черной слюны. Пес был бодр, игрив, и Вадим был бодр – его задорила начатая борьба.
– Ишо? Ишо вам? – трепал Вадим зольные уши демона. – Щас найдем!
Выйдя от пляжа к проезжей улице, к остановке, Вадим пошарил взглядом, скомандовал:
– Ату! – направив гнев на переполненную урну. Город пустой, улицы пустые, а урны стоят с горкой и службам до них нет дела!
Демон съел урну в два смежения челюсти. И на пути до улицы Партизанки Соловьяновой исчезло еще пять урн.
Пока Вадим грел себе на плите кашу, черный пес с интересом ходил по комнатам его дома, нюхал углы, оставляя на стенах черные росчерки.
Вадим отвлекся, забыл о нем, а потом выскочил из-за стола, когда увидел торчавшее из демонической пасти трико.
Спасать было поздно, осталась одна штанина, но Вадим заругался:
– Дурья башка!
Потянул трико на себя:
– Не все то зло, что дырявое!
А когда демон разжал пасть, осмотрел обрывок да снова бросил на пол, чего теперь. Пасть заглотила оставшееся.
Демон взял в кольцо еще теплую плиту, заснул и еле заметно задымил ноздрями. Воздух от его присутствия пах солоно, жгуче. Вадим тяжело улегся на диван, прикинул, сколько метров пляжа смогут очистить люди и сколько придется выгуливать званого зверя. Паре сотен метров сегодня вернули прежний вид, но проблема могла растянуться на тысячи километров.
Включенное радио заговорило хрипло и бегло, объясняли причину разлива, девять тысяч тонн, да какая теперь уж разница из-за чего!
Плохо дело, плохо. Хотел бы Вадим ошибиться с прогнозом, хотел бы невозможного, пусть утром со всех городов приедут спасатели, аварийщики, ученые, вычерпают все по науке,