– Есть что, – отвечает она, увы, находя слова. – Во-первых, все это чушь собачья. Во-вторых, ни одна женщина в здравом уме не станет всерьез думать, будто, прогуливаясь по Гринич-Виллидж, можно встретить принца на белом коне – скорее уж, грабителя. И последнее, по порядку, но не по важности: ты меня утомил.
– Тебя утомила моя помощь? – уточняю я.
– Ты поучаешь, а не помогаешь.
– Отлично. В таком случае выкручивайся как знаешь, – рявкаю я. – Давай пиши, как тебе вздумается, пусть твоя редакторша посмеется. В конце концов, она все равно планировала тебя уволить, какие проблемы, правда?
Широко шагаю вдоль по Перри-стрит. Митчелл семенит за мной:
– С чего ты взял, что она планировала меня уволить?
Оборачиваюсь, холодно улыбаясь:
– Хочешь сказать, твоя колонка в помощь домохозяйкам была совершенно необходима журналу и имела решающее значение для продаж? Ну да, ну да.
– Ты, я вижу, про меня выяснял. Как настоящий сталкер.
Смеюсь, чем раздражаю ее еще сильнее. При этом она пытается от меня не отстать.
– Ты не настолько важная птица, – отрезвляю ее я. – Ничего я про тебя не выяснял.
Вру, конечно.
– Ну разумеется! Ты просто загуглил мое имя, чтобы узнать, чем я занимаюсь.
– Меня просветила твоя коллега Лаванда. Крутые формы и идеальная улыбка, надо отдать ей должное.
– Напросился бы работать с ней. Уж она бы наверняка оценила твои командные методы. Вы бы чередовали безудержные занятия в тренажерке и дни здорового питания с напряженной работой. Она всем этим очень увлечена. Воистину захватывающая перспектива.
– А то! Но, к сожалению, мне подсунули тебя, – убитым тоном произношу я.
– Блин, да куда ты бежишь? – орет она, сообразив, что я не собираюсь останавливаться.
Не буду делать ей новых одолжений. Она инфантильна и несносна.
– В «Магнолию».
– Я бы сама ее предложила, если бы ты удосужился спросить.
– Мы не просто пройдем мимо, Митчелл. Так это не работает. Мы обязаны использовать наши вылазки для сбора впечатлений. К тому же я надеюсь, что с желудком, набитым жирными пирожными и искусственными красителями, ты смягчишься и станешь покладистым Сахарным Пончиком.
– Я никогда не буду с тобой покладистой, смирись, Гондон.
– Мне и самому требуется что-нибудь сладкое, заесть оскомину от тебя.
Она бормочет под нос какие-то ругательства, труся вслед за мной к Бликер-стрит. Впрочем, у кондитерской она умолкает.
– Что, внезапно утратила нейролингвистические навыки?
– Нет, – серьезно отвечает Митчелл, поворачиваясь ко мне. – Решила ради сохранения в чистоте своей криминальной истории свести к минимуму обмен любезностями. Буду говорить с тобой только в случае самой крайней необходимости.
– Ты невозможна, тебе прежде об этом говорили?
– Рада, что действую тебе на нервы, Говард.
Подхожу к ней поближе и смотрю прямо в карие глаза:
– Постараюсь отплатить той же монетой, Митчелл.
Заходим внутрь и направляемся к прилавку, который ломится от разноцветных кексов, битком набитых сахаром. У кассы Митчелл делает заказ, даже не спросив меня:
– «Красный бархат» и фрапучино со сливками и ванилью.
– Здравствуй, гликемический шок, – бормочу я под нос.
– Слушай, – она поправляет лезущую в глаза челку, – мне и в качестве коллеги тяжеловато с тобой примириться, а в мои диетологи ты и вовсе не годишься.
Заплатив, идет с чеком к прилавку.
– Мне казалось, сегодня твоя очередь угощать! – возмущаюсь я.
– Тебе это только казалось, – отрезает она, оставляя меня в ярости перед выжидательно смотрящей кассиршей.
* * *
Спустя пять минут и множество полупроглоченных ругательств покидаем кондитерскую. Размещаемся на слишком короткой скамейке.
– Ироничненько. – Я отпиваю глоток кофе с соевым молоком.
Грейс откусывает от кекса, одной рукой набирая что-то на планшете. Кошусь на экран и без труда читаю, что она дописывает к предыдущему куску текста:
«Гринич-Виллидж – исторический квартал, таящий множество тайн в своих переулках и садах за краснокирпичными стенами. Тайн, которые ждут, чтобы их раскрыли. Это популярное у туристов место Нью-Йорка стало сценой для многих фильмов, вошедших в историю кинематографа. Хичкоковское окно во двор находится именно здесь: из него Джеймс Стюарт шпионил за своими соседями…»
Изумленно качаю головой, а она пытается прикрыть от меня экран.
– Ты в курсе, что Хичкок – это не совсем то, чего ждут от романтического путеводителя?
– Ну конечно! – фыркает Митчелл. – Все хотят, как овцы, фотографироваться на ступеньках дома, где жила эта… как ее?
– Похоже, ты из тех, кто поливает помоями коммерческий кинематограф, проводя одинокие тоскливые вечера за просмотром так называемого артхауса.
Грейс сопит и поджимает губы. Интересно, сколько времени ей потребуется, чтобы лопнуть от злости?
– Зато профессор Говард – образец общительности, у него целые стада друзей.
– Совершенно верно.
– Ну конечно. В универе ты был прям душой компании. Ни разу не видела тебя с женщиной. Женой, невестой, подругой для потрахушек, на худой конец. И за неделю наших вынужденных встреч не замечала, чтобы твой телефон разрывался от потока звонков и сообщений. Сдается мне, ты одинок, профессор.
Она перехватывает мой затравленный взгляд. Крыть мне нечем. Митчелл загнала меня в угол. Будь на ее месте другая, это бы возбуждало.
– Что, мисс, шпионим помаленьку? А потом обвиняем других в сталкинге?
– Кафешки Колумбийского открыты для всех. Трудно было не заметить пустоту вокруг тебя всякий раз, когда ты там появлялся.
– Не иметь друзей на работе еще не значит проводить вечера на диване с котом и старыми фильмами. – Мой голос становится неприятно резким.
– А кто тебе сказал, что это про меня?!
Грейс опасно придвигается. На короткой скамейке наши ноги вынужденно соприкасаются, и по моему телу пробегает противная дрожь. Мой фильтр «мозг-язык» отключается, и я выдаю куда больше, чем следовало:
– Ты слишком дерганая, чтобы сойти за человека со сколько-нибудь удовлетворительной личной жизнью. Вечно выглядишь пришибленной. Эти дурацкие котятки на обложке планшета, одеваешься, словно собралась на карнавал, а ведь тебе уже давно не десять лет. Ну что, Митчелл? Достаточно?
Попал. Идет ко дну.
Однако, вместо того чтобы отвесить