Представляешь, Ахиллес и Геракл существовали на самом деле. Правда, их уже к концу моей жизни никто не помнил. Просто мелкие ахейские бандиты, каких много. Откровенно говоря, именно ими они и были. Мифы и легенды Древней Греции соврать не дадут. Кстати, Гектор и Парис — это братья моей жены, а Елена Прекрасная оказалась не так уж и прекрасна. Божественная Феано в молодости была куда красивей. Гектор оказался нормальным мужиком, а вот Парис в Илиаде описан довольно точно. Негодяй редкостный, и вдобавок трусоват. Елена на момент написания этого письма — дряхлая старуха, которая живет при храме Великой Матери. Она молится за Париса и ждет смерти, чтобы встретиться с ним на полях Элизия. Одиссей стал царем Тартесса. Он открыл Канары, Британию, Ирландию, и доплыл до Гвинейского залива. Менелай и его триста спартанцев погибли, защищая Фермопилы. Агамемнона, как и в мифах, убила жена, и его сына Ореста я выслал в Южную Африку. Что с ним стало, не знаю. Хотя с ним такая банда отморозков-ахейцев, что шансы на выживание весьма высоки. Вот так вот странно всё повернулось.
Я дал людям мир, наверное, самый продолжительный за все годы. Восстанавливается разоренная Вавилония, успокоилась Италия, сдержав натиск племен севера. Интересно, а Рим у вас есть? Ты даже не представляешь, до чего мне это интересно. Скорее всего, Рима не будет, потому что на этой территории сложатся совершенно другие этносы. Зато я построил Карфаген и проложил трассахарский путь. Мой наварх Кноссо сначала открыл путь в Индию, а потом обогнул Африку. Он бы и в Америку сплавал, да совсем старый стал. Я поставил ему памятник в порту Энгоми, назвал его именем улицу, и он успокоился. В Америку его сын собирается. Хороший паренек. Я за него одну из своих внучек отдам.
Я начал строить Александрию и Сиракузы, а царь Диомед вовсю осваивает южную Италию. Мой сын Ил жадно поглядывает на нее, но я прошу наследников Диомеда не трогать. Он хорошо нам послужил. Столько лет грудью защищал все Средиземноморье от голодных и злых людей. Надеюсь, Италией и сейчас правят его потомки.
Я многое сделал, а главное — дал людям импульс для развития. Символ веры не подлежит двоякому толкованию. И если люди все делали правильно, то через тысячу лет после моей смерти должны на Марсе яблоки цвести, а космические корабли — бороздить просторы Вселенной.
Правда, веры в человечество у меня нет ни на грош. Люди всегда остаются людьми. Они хотят жрать, пить и наряжаться. А еще они хотят власти и денег. Так было и так будет. Мои самые верные и близкие друзья пасли баранов и мечтали о ячменной лепешке. Но ты даже не представляешь, насколько быстро они привыкли к тому, что еду им подают слуги. К тому, что пол может быть теплым, и что из крана течет горячая вода. Их дети уже считали, что так было всегда, а внуки превратились в небожителей, забывших, что их предки ловили рыбу и ковыряли землю деревянной сохой.
Я сделал для них музеи. Я нашел имена царей Крита, что правили до извержения Санторини. Я ведь даже минойскую письменность расшифровал. Это, кстати, оказалось несложно. Язык-то все еще был живой. Да если бы я попал назад, я бы академиком стал. Но не судьба. Так вот, о музеях. Никому они оказались не нужны. И лишь строжайший религиозный запрет сохранит для потомков искусство доиндоевропейских Киклад, Критскую керамику и бронзовое литье, микенские чаши и египетские архивы, начиная от первых династий. Этим людям все это просто не нужно. Они хотят сладко пить и вкусно жрать. Изменить их за три поколения я не смог. Может быть, именно в этом твое предназначение? Создать нового человека, озабоченного чем-то, кроме еды и денег. Сознаюсь, все это выглядит по-ребячески романтично, но ведь в моей жизни романтики было очень мало. Большую часть времени я дрался за власть.
Ты спросишь, на кой-черт я построил эту пирамиду? Ответ прост. После аннексии Египта у нас возник небольшой кризис. Ввиду понятных событий без средств к существованию остались тысячи мастеров-строителей, камнерезов и художников. Они ничего больше не умели, кроме как ухаживать за гробницами царей и строить новые. Их семьи десятками поколений занимались только этим. У меня был выбор — сохранить деньги и лишиться мастеров или лишиться денег и дать работу мастерам. Я выбрал второе. Пирамида, когда ее достроят, станет величайшим из символов. Никто и не вспомнит, в какую сумму она обошлась, потому что это памятник целой эпохе.
Свою гробницу я спрятал в лабиринте. Во-первых, античность без своего лабиринта — это совершенно несерьезно, во-вторых, это был мой любимый миф, ну а в-третьих, я могу себе это позволить. Построен лабиринт так, что без особенных усилий до цели дойдет только такой же, как я, бедолага, попавший в этот мир не просто так. Кстати, узкий коридор к гробнице — это тест. В наше время тяжело разожраться, и если человек смог это сделать, он не годится для дальнейшей борьбы. Ему быстро придет конец. Извини, что пришлось тащиться боком и пачкаться в пыли столетий, но ничего умнее я так и не придумал.
Итак, я запустил технический прогресс, и он пошел совершенно невиданными темпами. И вроде бы вот оно, счастье-то. А вот и нет. Прогресс на девяносто процентов стал обслуживать армию. Если в сельском хозяйстве деревянная соха получила железный наконечник, то в войске на смену копьям и пращам пришли огнеметы и баллисты. Получается, что и прогресс всего лишь вывел войну на новый уровень. Людей стали убивать больше и чаще, чем раньше. Если во времена моей молодости война была похожа на драку на деревенской дискотеке, то теперь это уже очень серьезно. Армии могут действовать за тысячи километров от дома. Мы научились их снабжать и пополнять. Принесло это счастье людям? Нет. И это я тоже понял слишком поздно. Армия, чиновники, купцы