— Тебе надо браться за работу, — сказал Гриша. — Устроить распродажу, например. Все книги ты не сможешь увезти. Куда ты их денешь?
— Завтра составлю план.
— Ну-ну.
— Может, тебе найти помещение и открыть настоящий книжный магазин? — сказал Павел.
— Хорошая идея, сынок. Так и сделаю. Мы будем пить или нет?
Последнюю фразу я почти что выкрикнул. Павел снова вздохнул. Гриша покачал головой:
— Мне пора. Сынок, ты остаешься?
— Да, папа. Пока отец не придет в норму, я буду с ним.
— Ты очень добрый и заботливый, мальчик мой. Как бы это не вышло тебе боком.
— Фон Боком, — вставил я. — Павел, разливай.
Гриша уехал. Мы продолжили пить. Мне одновременно все нравилось и не нравилось. В голову лезли пьяные мысли: «Пить плохо. Но и хорошо. Где золотая середина, мать ее?!»
— Ты не знаешь, где золотая середина? — спросил я. — Ты умный мальчик, ты должен знать.
— Нет никаких золотых середин, отец. Все обман.
— Как со звездами?
— Да, как со звездами.
— Ты стал пессимистом, сынок.
— Я реалист, отец. Но реальность меня радует все меньше и меньше.
— Как же быть?
— Наверно, смириться. Что еще остается?
— Ты веришь в Бога?
— Пока нет, — сказал Павел. — Я ведь еще слишком неопытен, зелен совсем.
— Я иногда про себя так же думаю, — ответил я. И добавил, охваченный вдруг пьяной тоской: — Жизнь прошла, как очередь. За табаком. У некурящего.
— Жизнь еще не прошла, — возразил Павел. — Не вздумай раскисать, отец. Водка тебе не только мозги дурит, но и душу ранит.
— На то она и водка.
Потом он ушел спать, оставив мне полбутылки. Я почти сразу оставил от нее четверть, развалился на диване, закурил. Пьяная тоска сменилась на пьяную нежность. Я думал, какой же добрый и заботливый у меня сынок. Одного жизнь у меня забрала, зато подарила другого. Пусть и на короткое время.
Задремав, я прижег сигаретой ногу. Боли не было. Стряхнув пепел, я поковырял пальцем дырку на штанине и допил. Собственная голова вдруг представилась мне пустым бидоном. Отчего-то захотелось снять с него крышку и шумно дунуть внутрь. Я даже подергал себя за волосы на макушке. Увидел себя в отражении оконного стекла: стоит, покачиваясь, согбенный человек и тянет себя за волосы. То ли хочет вытащить из болота, то ли подвесить к потолку.
И то и другое я решил отложить на потом. Времени еще достаточно. А сейчас я собрался все-таки похоронить несчастного малыша-мотылька. Он так и лежал на пустом подоконнике. Сердце мое сжалось. Убийцу твоего я покараю. Лишь бы не сбежал жить к соседям. Вылив в рот несколько горьких капель из опустевшей бутылки, я положил мотылька на ладонь и понес к выходу. Я понятия не имел, где и как буду его хоронить. Выйду на улицу, а там разберусь. Может, закопаю его во дворе, где-нибудь под кустиком, запомню место, буду иногда навещать могилку. На улице давно стемнело, копать могилку было нечем, я пьянел все сильнее, отчего двигался медленно и неловко. Это все не имело значения.
С большим усилием втиснув ноги в ботинки, я вышел из квартиры. Лестница, казалось, стала в три раза длиннее. А ступеньки, наоборот, уменьшились, напоминая клавиши пианино. Может, это сон? Я то и дело оступался, путался в болтающихся шнурках, пару раз чуть не упал. Но один пролет с горем пополам преодолел. Немного передохнул. Кружилась голова. Хотелось водки. Вернусь с похорон, возьму у Павла бутылку. Лягу на кухонный диван, буду потихоньку пить в темноте и смотреть на звезды, пока в глазах не помутится и я к ним не улечу.
Это придало мне душевных сил. Я зашагал увереннее. Наверху открылась дверь квартиры, послышался женский смех, щелкнула зажигалка. Нога моя подвернулась, я сделал гигантский, неуклюжий шаг через три ступеньки, взмахнул руками, выронил мотылька и наступил на него. Некоторое время я стоял и смотрел на кончик своего ботинка. Мелькнула пьяная параноидальная мысль, что мотылек это сделал специально, назло мне. Я вытер подошву о ступеньку и пулей влетел в квартиру. Вся неуклюжесть куда-то испарилась. Я хлопнул дверью, промчался на кухню и застыл, тяжело дыша. Затем скинул со стола бутылку. Она укатилась в угол. Я перевернул стол, распахнул окно и стал двигать к нему диван. План был такой: выкинуть все к чертовой матери. Зачем? Это было не важно.
На кухню вбежал заспанный и перепуганный Павел с бутылкой водки в руке.
— Отец, что случилось? — спросил он, щурясь.
— Помоги, — ответил я. — Надо диван выкинуть.
— Для чего?
— Поставь водку и помогай!
— Куда поставить? Стол перевернут.
— Ага. Это я перевернул. На пол поставь.
— А где же ты будешь спать? И есть?
— Не буду я больше спать и есть. Мне это не надо.
Я поднял край дивана и стал затаскивать его на подоконник.
— Отец! Прошу тебя, успокойся!
— Я спокоен.
— У тебя пьяная истерика. Ты слишком много и долго пил, — сказал Павел и отхлебнул из бутылки.
— Хамишь! — ответил я.
— Вовсе нет. Говорю как есть. Я за тебя переживаю. Ты гибнешь.
«Переживаешь, что поить тебя будет некому», — подумал я злобно.
Диван уже наполовину торчал из окна.
— Ты можешь кого-нибудь убить, — сказал Павел.
— Ночь на улице. Все дома сидят.
— А если ты кошку убьешь?
— Какую еще кошку?
— Кошки любят гулять в ночи по улице.
— Что ты такое несешь, сынок?
— Сюда придут полицейские, увидят меня и схватят, вернут старухе. И я тоже погибну без водки.
— Мы уедем. Спрячемся.
— Куда? И как же папа?
— Гришу предупредим. Пусть с нами едет. У меня есть дача.
— Ты не рассказывал.
— Ну это не совсем дача. Маленький участок земли, а на нем вагончик. Я там, правда, не был лет пять. Может, он уже развалился весь.
— Далеко?
— У черта на куличиках. Часов пять ехать. Там никто нас не найдет.
— А магазины там есть? Водки можно достать?
— Водка есть везде, сынок. Где человек живет, там и водка есть.
Павел довольно умело меня заболтал, потом протянул бутылку. Я выпил, затем еще раз и понемногу успокоился. Вернул диван на место, закрыл окно, поставил стол.
— Извини, — сказал я. — Немного психанул.
— Нервный срыв. Бывает.
— Пора и правда прекращать и браться за ум.
— Отец, как же я рад это слышать! Лишь бы это не были пустые слова.
— Любой запой рано или поздно заканчивается. Или хорошо заканчивается, или плохо. Я не хочу, чтобы мой закончился плохо.
Павел выпил и немного помолчал.
— Все думаю, чем закончится мой запой.
В этот раз я промолчал, не стал давать