Дверь открывает Настя — моя двоюродная сестра. Ей сейчас лет пятнадцать, наверное. Я сразу замечаю, что она с прошлого раза стала выше, волосы подстригла. Худая, прыщи на подбородке, в ухе наушник.
— Привет, — говорит она, бросая на меня странный настороженный взгляд, и быстро исчезает в коридоре. Да, теплый прием, ничего не скажешь.
— Климушка, здравствуй родной, — это из кухни выплывает тетя Таня. Высокая, худая, растрепанная, сейчас вся в черном. На голове съехавший набок платок, тоже черный. Она обнимает меня и мне в нос бьет запах пригоревшего масла. — Как вы доехали? — спрашивает она у Вадима.
— Все хорошо. Вот, — он отдает ей какие-то бумаги, кое-как вкатив коляску в узкую дверь. Еще и этот порог дурацкий. Раньше он не казался мне таким высоким, а теперь каждая такая ерунда на пути кажется непреодолимой преградой. — Мне пора, звоните если что.
— Спасибо вам, Вадим, — у тети Тани какой-то странный голос, говорит монотонно, абсолютно без эмоций, и сама вся будто сонная или в трансе. Будто боится любую эмоцию проявить, ведь это же непозволительно, она ведь в трауре, вдруг если кто не понял. Все это кажется мне идиотским спектаклем. Неудивительно, что Вадим так быстро слинял.
— Как ты, мой хороший? — спрашивает она.
— Нормально. Я устал, можно мне в свою комнату?
— Да, конечно-конечно, — все так же монотонно отвечает она.
Тетя хочет отвезти меня, но я отпираюсь. Зря, конечно. Коридор узкий, я бьюсь локтем о стену и чувствую себя по меньшей мере танком, большим и неповоротливым. Еще и пол заставлен обувью, которую тетя торопливо выхватывает из-под колес. Проезжая мимо большого шкафа с верхней одеждой, на двери которого было большое зеркало, я вдруг понимаю, что его сейчас занавешивает какая-то простыня. Я пару секунд недоуменно смотрю на это. Вроде ничего страшного, и простынка сине-зеленая, с геометрическим рисунком, но в груди вдруг тяжелеет, становится трудно дышать. Краем глаза вижу, как тетя смотрит на меня, и заметив мою заминку, вздыхает и прижимает ладонь ко рту. И я как можно быстрее стараюсь скрыться за дверью своей комнаты.
«Я дома. Я дома? И это полный трындец. Дурдом. Вся квартира жареным маслом пропахла и дешевыми духами. Меня чуть у порога не вывернуло. Моя тетя, видимо, решила записаться в готы. Ходит вся в черном, бледная, чуть что глаза на мокром месте. Мелкая Ленка, как из садика забрали, — по дому носится и орет. Старшая Настя постоянно в наушниках. Хорошо хоть они отцовский кабинет пока не трогают. Я целый день в комнате просидел. Сказал, что голова болит. Тут, кстати, тоже бардак. Кто-то мою кровать разворошил, прыгали на ней, что ли? Комп явно включали, да еще и крошки на столе оставили и фантик от сникерса. Я спросил, кто и какого хрена тут делал. Думал тетка наорет, так нет же. У нее такой жалостливый вид, что аж тошно, и говорит со мной таким бесящим успокаивающим тоном. Нет, серьезно! У нее такой траур, будто у нас разом вымерло полсемьи, а вторая — смертельно заболела.
Если так и дальше продолжится, я тут чокнусь.
Она мне чуть ли не с порога предложила завтра на кладбище съездить. Я отказался, тоже думал возмущаться будет, а она в слезы, а потом два часа на телефоне сидела, с какой-то подругой общалась, и все одно и то же, таким могильным голосом — какой я бедный мальчик, какое горе и несчастье, за что такое Господь послал, каким хорошим был мой отец, как все плохо, но они обо мне заботиться будут, хотя тяжело и денег нет…
Как же бесит! Пришлось одеть наушники и врубить погромче музыку. Кажется, начинаю понимать Настю.
А еще мне кажется, что вся квартира стала меньше в несколько раз. Я постоянно во все врезаюсь, бьюсь локтями. Даже не думал, что тут все будет таким неудобным. В больнице было куда просторнее, а теперь для меня банальная поездка на кухню подобна пытке. Я уж не говорю про ванную. Я туда даже въехать не могу, только из коляски на табуретку перебираюсь. Оборвал поручень для полотенец, разбил стакан для щеток и сбил с края ванной все баночки с гелями и шампунями. Наша ванная просто крохотная. Нереально маленькая. Тетя сказала, что Вадим обещал установить специальные поручни. Не знаю, что из этого выйдет. Я чуть не провалился сквозь землю от стыда, когда тетя помогла мне банально сходить в туалет, но мысль о возвращении к осточертевшим памперсам еще хуже.»
***
«27.01
Я дома? Это просто ад. Хуже быть не может.
Проснулся сегодня от криков Насти. Орала, что у нее в ее мухосранске друзья и парень остались, что она хочет домой. Тетя моя отмерла наконец, или она только со мной как зомби общается? Короче, тоже орала, что сестричка моя нихрена не учится. Мелкая тоже орала. Про меня, походу, все забыли. Хотелось выехать и обложить их матом. Пока я вытаскивал свою тушку из постели, пока кое-как одевался, пока залез в кресло, они куда-то ушли. Ну хоть это хорошо. Как там Вадим говорил? Что за мной присмотрят? Хороши смотрители!»
«28.01
Застукал мелкую заразу в отцовском кабинете. Она маркерами листики на обоях обводила. «Чтобы кла-а-аси-и-иво было.» Не выдержал, подозвал к себе и дал ей по заднице, она разнылась. Потом тетка прибежала, мелкая ей нажаловалась, мол, я ее побил. Тетка на меня орать стала…
Дурдом. Сказал, чтобы в кабинет отцовский никто ни ногой.
Я дома?»
Глава 2. Дым и паслен
За окнами мелькают дома пригорода — длинные, абсолютно одинаковые, с прорехами дворов. Столбы, редкие голые деревья, пустые детские площадки. Окно с моей стороны запотело, я бездумно вывожу пальцем круги и треугольники, в которые ловлю кусочки унылого пейзажа.
— Злишься? — Вадим, наконец, прерывает тишину. Дебильный вопрос.
— Онемел от счастья, — язвительно говорю я.
Мне больше нечего сказать. Предатели. Все они, и тетка, и Вадим, и психолог этот.
— Так будет лучше в первую очередь для тебя.
Ну вот, он опять завел ту же пластинку. За эту неделю я уже тысячу раз это слышал. Честно, я просто устал злиться. Все равно это ничего не изменит. Я — калека, все что я могу, только злиться или орать. Только вот моя злость и крики лишь в очередной раз убедили их в правильности решения.
— Клим, ты сам должен понимать, что так дело не пойдет. Тебе будет лучше в реабилитационном центре.
— Ага, — я морщусь. Надоело.
— Клим, так будет лучше, — кажется Вадим не оставляет попыток убедить меня.
— Да, для вас лучше от меня избавиться.
— Не надо так говорить. Никто от тебя не избавляется. Это — временно. Я уже сотню раз тебе сказал. И, Клим, ты сам виноват!
— Ну вот, теперь я виноват.
— Все эти твои выходки! Как ребенок, честное слово! Татьяна ведь не может следить за каждым твоим шагом!
— Я и не просил за мной следить!
— А как это не делать? Ты не выполняешь рекомендации, не ешь нормально, постоянно пререкаешься. Слово тебе не скажи! Куришь! Так ты никогда на ноги не встанешь!
— Да что вы строите из себя заботливого? Не надоело, а?
— Клим! Хватит! Ты мне говорил, что уже взрослый, хотел жить сам, но судя по твоим поступкам, тебе еще далеко до самостоятельности. В центре за тобой будут присматривать специалисты, каждый день заниматься с тобой. Не хочешь слушать нас, придется послушаться посторонних людей.
Он продолжает говорить, а мне вдруг становится