— Заходи.
Я заглядываю внутрь. Небольшая, но уютная спальня в приятных бледно-розовых и кремовых тонах. На подоконнике — герань, на стене — вышитая картина, на аккуратной табуретке — сложенный домашний халат. Я понимаю, что Татьяна привела меня в свою спальню.
Я оглядываюсь и расплываюсь в самой наглой улыбке.
— Танюша, — шепчу я, поддаваясь к ней ближе, — даже детей не стесняешься? Сразу после обеда? Я, конечно, не против, но…
Татьяна с тихим и угрожающим щелчком закрывает за нами дверь, скрещивает руки на груди и, глядя на меня властным, хозяйским взглядом, отчеканивает:
— Раздевайся. И ложись.
52
— Ох, Танюша, какая ты шалунья…
Герман говорит это хриплым, нарочито томным голосом и медленно, с преувеличенной театральностью, расстёгивает верхние пуговицы своей дорогой, но помятой рубашки.
Его взгляд пристален, он, конечно, думает, что выглядит сейчас невероятно сексуальным и неотразимым греховодником.
Но реальность куда прозаичнее. У него от недосыпа заплетается чуток язык, глаза подёрнуты пеленой сонливости, а улыбка выходит не соблазнительной, а кривой, немного глупой, прямо как у пьяного.
— Мне все же немного совестно перед твоими детьми, — добавляет он, будто вспомнив о приличиях, и окончательно распахивает рубашку.
Я не свожу с него взгляда и лишь тихо вздыхаю.
Конечно, я смущена. И, конечно же, линия его мощной, покрытой легкой сединой груди, и рельеф напряжённого живота с выступающими кубиками будоражат во мне женское волнение.
Оно, горячее и сладкое, шевелится где-то внизу, но сейчас оно не может конкурировать с другим, более сильным чувством — материнской, женской заботой и лёгким беспокойством.
Мужчина передо мной — как большой, уставший ребёнок, который хочет казаться взрослым и опасным, а сам едва стоит на ногах от усталости и недосыпа.
Возраст у нас сейчас такой, что одна пропущенная ночь может свалить с ног.
Герман медленно стягивает с себя рубашку, поигрывая мышцами и приподнимая брови, и с размаху, как герой бразильского сериала, откидывает её на спинку моего старенького кресла.
— Иди ко мне, моя тигрица, — хрипло заявляет он, и в его голосе слышны помехи от усталости.
Я делаю шаг вперед, скрещиваю руки на груди и говорю твёрдо, словно врачь-реаниматолог:
— Раздевайся и ложись в кровать.
Он замирает с приоткрытым ртом.
— Хорошо, — вдруг соглашается он, и в его глазах вспыхивает азарт. — Для тебя я побуду сегодня послушным мальчиком.
Он лихо и размашисто расстёгивает ремень, и пряжка с громким, властным «клац» отскакивает в сторону. А после одним резким, почти бравадным движением расстёгивает ширинку.
Я сглатываю. По моим плечам и спине бегут предательские волны мурашек. Внизу живота по-прежнему сладко ноет, сжимаясь в тугой, тёплый комок.
Но нет, Таня, сейчас не время для этих горизонтальных игрищ. У меня на Германа совсем другие, куда более практичные планы.
Герман спускает брюки до половины мускулистых бёдер, и они, подчиняясь гравитации, тяжело соскальзывают на пол
И вот он уже стоит посреди моей скромной спальни в носках и чёрных трусах-боксёрах, туго обтягивающих его мощную фигуру.
Он возбуждён, это очевидно. Мой взгляд на секунду задерживается на выпирающем бугре, «солдате в полной боевой готовности», но усилием воли я поднимаю глаза на лицо Германа.
— Ложись, — повторяю я, указывая взглядом на застеленную кровать.
Герман недоумённо моргает. Он явно не понимает, что за странную игру я затеяла. Он вскидывает бровь, ожидая продолжения банкета. Я опять снисходительно вздыхаю, будто уставшая мать, и прохожу мимо него к кровати. Он резко хватает меня за запястье. Его пальцы горячие и цепкие.
Я останавливаюсь и строго, без улыбки, смотрю на него.
— Отпусти.
Он повинуется, разжимая пальцы, и растерянно бормочет:
— Танюша, что ты от меня хочешь?
Я подхожу к кровати, откидываю одеяло, разворачиваюсь к нему, отступаю на шаг и вновь, как сержант на плацу, командую:
— Ложись.
— Да ты у меня диктаторша, — хмыкает Герман, но в его глазах уже нет прежней уверенности. — Ну хорошо, давай сыграем сначала в твою игру. — Он улыбается шире, пытаясь вернуть себе утерянные позиции. — Но учти, потом я побуду диктатором.
Я в ответ лишь терпеливо киваю, как кивают капризному ребенку, который вот-вот уснёт. Он садится на край кровати, пружины под ним жалобно скрипнут. Он поднимает на меня взгляд — уставший, вопрошающий.
— Ложись, — говорю я в третий раз, и в моём голосе уже звучит не приказ, а мягкое, но неумолимое убеждение.
Он с обречённым видом валится на спину. Я накрываю его одеялом с головой, а потом оттягиваю край до самого подбородка, как делала Сашке, когда он был маленьким. Наклоняюсь над ним, чувствуя, как от него пахнет дорогим парфюмом, смешанным с запахом котлет, и шепчу ему прямо в ухо:
— А теперь закрывай глаза.
Герман, прежде чем подчиниться, смотрит на меня сквозь прищуренные веки, пытаясь разгадать мой замысел. Но силы уже покидают его. Он с глубочайшим, почти стонущим выдохом закрывает глаза. Я выжидаю несколько секунд, наблюдая, как его лицо начинает расслабляться.
— А теперь спи, — приказываю я тихо.
Он глубоко выдыхает, переворачивается набок, прячет ладони под подушку, елозит колючей бородатой щекой по прохладной хлопковой наволочке и делает ещё один глубокий, утробный вдох.
— Божечки, — выдыхает он, и на его губах расплывается блаженная, детская улыбка. — Теперь я понял тебя… Хитро, Танюша… Хитро… Обезвредила…
И буквально за секунду его дыхание становится ровным и тяжёлым. Он ныряет в дремоту.
Я стою над ним несколько мгновений, поправляю одеяло на его могучих плечах, сглаживая складки. Затем на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, двигаюсь к двери.
— Танюша... — сквозь сон, густым, почти неразборчивым шёпотом, произносит он.
Я замираю у порога, положив руку на холодную металлическую ручку.
— После такого я теперь точно женюсь на тебе.
Я обхватываю ручку покрепче, чувствуя, как по моим губам расползается улыбка, и так же шёпотом отвечаю в полумрак комнаты:
— Ну, если я пустила тебя в мою кровать, то, вероятно, я готова, чтобы ты на мне женился.
— Мне так хорошо... Очень давно не было... — бормочет он уже почти без сознания и окончательно проваливается в сон, издавая тихий, довольный вздох.
Я бесшумно прикрываю за собой дверь, и в коридоре, прислонившись к стене, меня ждёт Юлька. На её лице — смесь любопытства и умиления.
— Уложила? — шепотом спрашивает она.
— Да, уложила, — выдыхаю я, чувствуя, как с плеч спадает всё напряжение. — Пришлось чуток повоевать.
— Мам... — Юля делает ко мне шаг. А потом она