Она отстраняется, заглядывает в мои глаза, и я вижу в них не детскую восторженность, а взрослое, осознанное понимание. Она тихо говорит, и в её словах звучит твёрдая уверенность:
— Ну, раз наш папа не оценил своё счастье, то теперь это счастье точно оценит Герман Иванович. Он вроде не совсем дурак.
— Дурак, — улыбаюсь я, — но не такой, как твой папа.
53
Я только-только разобрала посуду. Воздух на кухне густой, теплый, пропитанный ароматами специй и жареного мяса. Мне сейчас так хорошо, что улыбка не сходит с губ.
И я даже подпеваю себе под нос. Я очень и очень давно этого не делала.
Я протираю стол тряпкой, смывая крошки и капельки жира, и вдруг слышу настойчивый, резкий звонок в дверь.
Делаю ставку, что это приехал Аркадий.
Подхожу к двери, вытирая мокрые руки о полотенце, которое затем закидываю на плечо.
Через глазок вижу Аркадия.
Я оказалась права.
Стоит, засунув руки в карманы брюк. Лицо напряженное, взгляд бегает по стенам подъезда.
Я крепко сжимаю ручку двери, делаю глубокий вдох и распахиваю ее.
— Ну, привет, — говорю я, и голос мой звучит устало, но с вызовом. — Явился, не запылился, — хмыкаю.
Аркадий переводит на меня темный взгляд, в котором я узнаю Германа. Он явно не ожидал такого приема.
— Отец у вас? — спрашивает он без лишних церемоний, пытаясь заглянуть мне за спину.
— У нас, — подчеркиваю я, перекрывая ему обзор своим телом. — Только он спит.
— Спит? — Аркадий искренне удивляется, и его бровь ползет вверх.
Кажется, он не представлял, что его могущественный папаша способен на что-то столь простое и человеческое, как послеобеденный сон.
— Да, — киваю я, чувствуя, как на губы наплывает самодовольная ухмылка. — Плотно пообедал и теперь спит. — Я с вызовом прищуриваюсь, впиваюсь в него взглядом. — А ты, что, против?
Аркадий опешив от моего агрессивного напора, моргает, хмурится, его уверенность на секунду тает, и он растерянно качает головой.
— Нет, не против, — делает он паузу, и в его глазах я вижу нерешительность.
И я вдруг понимаю. Он пришел сюда не ради отца. Он пришел ради Юли.
Я тяжело вздыхаю, сдаваясь. Что тут поделаешь? Дам я Аркадию шанс, раз решилась довериться его отцу.
— Юля пошла выгуливать Бусю и Казанову, — говорю я, и сразу вижу, как глаза Аркадия вспыхивают азартом, словно у охотничьей собаки, учуявшей дичь.
Он делает шаг вперед, весь внимание.
— И где она обычно гуляет?
— Обычно она гуляет чуть дальше футбольного поля.
— А футбольное поле где? — уже торопливо спрашивает он.
Я ленясь указываю рукой в сторону коридора.
— Иди на север от детской площадки. Там будет помойка. Потом турники, а там и футбольное поле. Не промахнешься.
Аркадий тут же разворачивается, готовый ринуться в погоню, но в последний момент останавливается и оглядывается на меня. В его взгляде — тень неуверенности, почти что просьба о разрешении, которое ему на самом деле не нужно.
— А вы не против? — все же выдавливает он.
Я невесело усмехаюсь.
— Ну, если я против, это что-то поменяет?
Аркадий хмыкает, и в его улыбке проступает та же чертовская самоуверенность, что и у его отца.
— Нет, ничего не поменяет.
— Вот то-то же, — фыркаю я. — К тому же у меня есть сейчас проблема поважнее и посерьезнее тебя.
— Какая же? — интересуется Аркадий, искренне заинтригованный, и удивленно приподнимает густые брови.
— Твоя сестра, — прищуриваюсь я, складывая руки на груди. — Твой отец решил познакомить твою сестру с моим старшим сыном.
Я произношу это и жду взрыва. Во мне теплится слабая надежда, что Аркадий, этот ревностный защитник семейных устоев, возмутится, встанет на мою сторону, и мы вместе будем плести интриги против этого безумного плана Германа.
Но он молчит. Стоит и молчит секунду, другую, обдумывая мои слова. Его лицо — каменная маска. А затем он просто пожимает плечами.
— А почему бы и нет?
— Как это «почему бы и нет»? — я чуть не подпрыгиваю на месте. — Ты должен быть против! Твоя сестра — та еще заноза, сама знаешь какая! Самая настоящая задница!
Аркадий кивает, принимая этот факт как данность.
— Да. Но она, может быть, и другой.
— Ой, я в это не верю, — заявляю я, махая рукой.
— Она кусается, потому что боится, — тихо, но очень четко говорит Аркадий. — Боится, что все узнают, какая она внутри на самом деле.
Он нажимает кнопку вызова лифта, и старый механизм с скрежетом оживает. Дверцы лифта с лязгом открываются, и Аркадий заходит внутрь кабины. Но прежде чем они закроются, он кричит мне:
— Поэтому ей нужен тот, с кем она не будет этого бояться!
— Мой Макар милый, добрый мальчик! — почти кричу я в ответ, пытаясь достучаться до его логики. — Он не справится с ней!
— Вот именно! — перебивает меня Аркадий. — Именно добрый, милый мальчик, может, и раскроет мою сестру. Все эти агрессивные и богатые мужики не способны на это. Она с ними начинает соперничать и психовать
Дверцы с глухим стуком закрываются, увозя этого юного философа, который кричит мне напоследок из глубины шахты:
— Крепитесь, Татьяна! Но вы сами виноваты! Не стоило заключать никаких сделок с моим отцом!
Я остаюсь стоять на пороге. Вдыхаю запах старого подъезда — пыль, слабый аромат чужого супа и немного хлорки.
Я слышу как в моей спальне всхрапывает Герман и опять затихает. Я закрываю дверь, поворачиваюсь и прислоняюсь к ней спиной.
Виновата ли я?
Да. Но я получила в итоге не только пять зарплат, но спящего босса в моей кровати.
Иду на кухню, подхожу к раковине, смотрю в окно. Пролетает воробей.
Я опять улыбаюсь. Широко, глупо.
Я принимаю неоспоримый факт: в моей жизни появился мужчина.
Через пятнадцать минут домой вернется Юлька. Красная, смущенная, запыхавшаяся. Ворвется на кухню. Закинет в пластиковый контейнер несколько котлет, пюре и схватит ложку.
Я выгляну в окно.
У крыльца будет преданно стоять и ждать Юлю Аркадий, а у его ног буду сидеть Буся и Казанова.
— Буся еще не сходила по большому, — придумает юля вескую причину, — надо с ней еще погулять. Пару часиков.
И убежит.
Убежит кормить Аркадия котлетами и пюре.
Он обречен.
54
Я лежу в полумраке спальни и внимательно вслушиваюсь в размеренное дыхание Германа. За окном начинает етмнеть, и комната погружена в мягкие, бархатные сумерки.