Чувствовать тепло другого тела, слышать чужое дыхание, которое почему-то начинает казаться своим.
Страсть, поцелуи — это ярко, это огонь, который горит и гаснет, отдавая свое место чему-то более важному: теплому уюту.
И этот уют о том, что тебе не хочется, чтобы этот человек ушел, исчез, растворился в будничной суете. Если не хочется — значит, он твой.
Вот прямо сейчас. Мой.
Я совершенно не хочу, чтобы Герман проснулся, оделся и покинул меня. Пусть лучше так и спит, как большой, теплый медведь, заняв две трети кровати.
— Танюшка, — хрипло и сонно шепчет Герман. — Коварная ты моя ведьма.
Он неуклюже подползает ко мне, не открывая глаз, распахивает одеяло и в следующую секунду накрывает меня своими тёплыми, тяжелыми объятиями. Зарывается лицом в мои волосы.
Я жмурюсь от удовольствия.
— Это было очень подло — кинуть меня на кровать и усыпить, — хмыкает он, и его смех вибрирует где-то у меня в груди… — У меня ведь были совершенно другие намерения.
— Герман Иванович, — серьезно отвечаю я, а сама не могу сдержать улыбки, — мы уже в том возрасте, когда хороший, крепкий сон превыше всех прочих намерений.
— Я бы с тобой, конечно, поспорил, — он обнимает меня крепче, прижимается ко мне всем телом, от макушки до пят, и я тону в этом тепле, — но мне нечем крыть. Этот сон был самым сладким из всех.
— Я знаю толк в сладких снах, — самодовольно отвечаю я.
За окном тихо проезжает машина, луч фар скользит по потолку и исчезает.
— Что-то такая тишина, — хрипит Герман. Его губы касаются моей шеи, легкие, едва ощутимые. Я вздрагиваю, и по коже бегут мурашки. — Неужели мы одни?
— Твой Аркаша и моя Юля сейчас выгуливают Бусю и Казанову. А Макар забрал Сашку. Повёл его в кино. Они давно договаривались сходить на какой-то вечерний ужастик, — вздыхаю. — Опять будут смотреть какую-то кровищу.
— То есть мы одни? — недоверчиво шепчет Герман, и его голос становится глубже, бархатнее, обволакивающим.
Все его тело будто моментально наливается жаром, становится обжигающе горячим. Я медленно выдыхаю, сглатываю внезапно подступивший комок волнения, закрываю глаза и разрешаю себе сегодня рискнуть.
— Да. Мы одни. На пару часов — точно.
Я вздрагиваю снова, когда его тёплая, шершавая ладонь ныряет ко мне под футболку. Она скользит по моему боку, неторопливо, почти лениво, огибая ребра, и я чувствую, как под ее прикосновением загорается кожа. Дыхание срывается, и я шумно выдыхаю.
— Не бойся, Танюша, — его выдох обжигает мое ухо, губы касаются мочки. — Я буду с тобой нежным. Я помню, что у тебя… очень давно не было мужчины.
Его рука скользит еще чуть выше, выше, и вот его пальцы уже лежат под грудью, и это прикосновение, полное такого трепетного ожидания, заставляет мое сердце колотиться как сумасшедшее.
— Ты сейчас для меня сама невинность, — шепчет он, и в его голосе нет насмешки, есть лишь какая-то новая, непривычная нежность. — Я помню, что мужика у тебя давно не было.
И я понимаю, что он прав. Заново открываю себя мужчине. И мне вновь волнительно и страшно.
Он не торопится. Его поцелуи — это не нападение, а исследование. Мягкие, вопрошающие губы находят мои веки, виски, уголки губ. Он целует меня, как целуют что-то хрупкое и бесценное, боясь повредить. Каждое прикосновение его губ — это слово, которое я понимаю без перевода.
“Я здесь”. “Ты моя”. “Ты прекрасна”. “Я твой”.
Я позволяю моим рукам обнять Германа. Позволяю себе утонуть в этом медленном, бесконечном потоке нежности.
Он снимает с меня футболку, и его пальцы скользят по коже, не спеша, запоминая каждую родинку, каждый изгиб. Я чувствую себя не просто желанной. Я чувствую себя сокровищем, которое наконец-то нашли и сейчас бережно обнажают.
— Не отпущу, — говорит он, и его голос звучит приглушенно.
— Не отпускай, — выдыхаю я, и сама удивляюсь своему голосу, хриплому и прерывистому.
Он накрывает меня собой. Мы сливаемся в одно целое, и границы стираются. Нет больше ни Германа Ивановича, крутого босса, ни Татьяны, серой мышки из отдела аналитики.
Есть просто мужчина и женщина в полумраке вечерней спальни, в теплом гнезде из сбитых простыней и одеял.
В его глазах, так близко от моих, я вижу не привычную насмешку, а бездонную, темную нежность.
И в этой нежности я тону, разрешаю себе быть слабой, разрешаю себе довериться. Он открывает во мне что-то забытое, чистое, и я не могу сдержать стон, который глотает, глубоко целуя меня.
Мир сужается до размеров нашей кровати. До шепота кожи, до прерывистого дыхания, до запаха его кожи. До ощущения его рук на моей спине, которые кажутся такими огромными и надежными.
Когда волна накрывает нас окончательно, кажется, будто Вселенная затаила дыхание, а потом выдохнула из себя мощную волну энергии.
Мы лежим и я слушаю, как его бешеное сердцебиение постепенно успокаивается, сливаясь с ритмом моего.
Он не отдаляется, не отворачивается. Он просто лежит, прижимая меня к себе, его дыхание ровной теплой волной накатывает на мою шею.
— Никуда не уйдешь, — говорю я тихо, больше себе, чем ему, проводя ладонью по его спине, а затем по его бедру.
Боже мой. У меня завелся самый настоящий мужчина.
— Не уйду, даже если будешь выгонять, — бормочет он и прикрывает глаза.
Проходит еще несколько минут, и я выдыхаю в грудь Германа:
— Здесь и сейчас и начинается наша с тобой история.
— Здесь и сейчас, — целует в макушку.
55
— Какой же бардак вы устроили, — бурчит моя мама, сердито плетясь по вытоптанной травяной дорожке к своему дому.
Руки у нее заложены за спину, в одной сжата охапка какой-то сорной травы.
Она останавливается у высокой грядки, заставленной колышками. Смотрит на буйные кусты помидоров, густо усыпанные красными, желтыми и розовыми плодами.
Воздух густой, сладковато-пряный, пахнет нагретой за день землей, ботвой и спелыми томатами.
Наклоняется. Она прячет вырванные сорняки в уголок грядки.
Мама наклоняется, ее пальцы с натруженными суставами аккуратно отщипывают плодоножку у крупного, идеально круглого красного помидора. Она разворачивается к Герману, который застыл в двух шагах от меня, словно школьник на линейке, и молча, почти не глядя на него, протягивает ему трофей.
Герман растерянно забирает подношение. Его взгляд мечется между моей мамой, мной и помидором в его холеной ладони. Он явно не понимает, что это — знак мира или последнее предупреждение.